Скоро у Олеся стала неметь правая нога, потом — и рука. Но у него и в мыслях не было повернуться, — на малейшее движение высохшие кукурузные листья отвечали таким шуршаньем, что останавливалось сердце. «До каких же пор они будут возиться? Пусть бы уж трогались в свой путь…» — молил неведомо кого Олесь. Но вояки пока не спешили уходить. Играли на губных гармошках, распевали про Лили Марлен, а о марше как будто и забыли. А он должен был ждать…
Очнулся, когда солнце уже повернуло с полудня. Было тихо и тепло. Только где-то на грядке лениво шуршала пересохшая ботва, как будто по ней пасся скот. Выглянул. Увидел сухощавого старого человека. Прихрамывая, тот вытягивал из земли стебли подсолнечника и стаскивал в кучу.
— Дядьку, а дядьку!
Старик оторопело завертел головой. Было видно, как наежились его желтые прокуренные усы.
— Можно вас на минутку? Подойдите к хлеву.
Желтоусый выпускает из рук охапку стеблей:
— И отсюда услышу, не глухой.
— Да не бойтесь, я свой.
Старик оглядывается, сердито сплевывает.
— Своих уже нет. Были, да все сплыли.
— Что это за село?
— Что за село? А то, что вы протранжирили… Исковцы называется.
Исковцы… Нет, такого Олесь не слышал.
— А до Жданов далеко? Сколько верст будет?
— Не мерил. Не знаю.
— Вы не могли бы мне помочь до Жданов добраться?
— Хватит, напомогался! Все равно расползаетесь, как мыши.
«Кулак! И рожа у него кулацкая. Такой, не задумываясь, выдаст фашистам». И невольно в памяти Олеся встает вислоухий, благообразный дедусь, который выдал их с Андреем и Костей оккупантам. Только тот хоть льстивостью прикрывал свое продажное нутро, а этот даже не скрывает. Впрочем, для чего ему скрывать, когда повсюду столько немцев…
Во дворе злорадно заскрипела калитка.
— Отченашенко! — послышался чей-то голос.
Желтоусый заковылял навстречу гостю. Олесь слышал их гомон, но о чем шла речь — разобрать не мог. Одно он знал твердо: раз на усадьбе немцы — его судьба уже решена. Старик непременно выдаст. Даже представлялось, как застучат настороженные шаги и тот же голос прикажет вылезать. И ему ничего не останется, как подчиниться.
Поблизости действительно послышались шаги, прозвучал и властный приказ:
— Вылезай!
«Ну, вот и все! Как просто все кончается…» Олесь оставил свое укрытие без страха и колебаний. Странно, но именно в это мгновение он постиг, что уже перешагнул межу, за которой нет места страху. Как же он был удивлен, когда увидел во дворе одного Отченашенко.
— Живо в хлев!
«В хлев?.. А зачем в хлев?» Однако он поспешил в сарай, где остро пахло сеном и свежим молоком. Отченашенко — за ним. Выкатил из-за двери старенький возок, перевернул колесами кверху, достал из тигля на матице мазницу:
— Смажь оси, я сейчас, — и вышел во двор.
Вернулся с двумя лопатками и торбой за плечами. Кинул на землю, вытащил из замасленного футлярчика бритву.
— Подойди-ка!
— Не понимаю, что все это…
— Молод все понимать. Побриться бы тебе не мешало. Ишь, как из пещеры вылез.
«И впрямь, как из пещеры, — Олесь провел ладонью по щекам. — Верно, с неделю прошло, как брился. В Городище на завалинке и бритву оставил. А с такой щетиной на улицу лучше не доказываться».
— Что вы собираетесь со мной делать?
— Из пекла хочу вывести. Мне только что велели под Дрюковщину идти. Трупы закапывать, Вот и хочу попробовать. Иначе тебе отсюда не выбраться. Тут же у них пункт сбора пленных. Все входы и выходы охраняются…
Побритый, в потрепанном ватнике с чужого плеча, отправлялся Олесь с Отченашенко в рискованный путь. До сих пор он метался по оккупированной территории ночами, а вот настало время глянуть опасности в глаза средь бела дня. Исковцы как будто вымерли. Крестьян ни души. Поваленные плетни. Закрытые ставнями окна. Опустевшие дворы…
— Не подавай вида, что ты нездешний. За сынка сойдешь.
Но солдатня и не думала обращать на них внимание. С засученными рукавами пришельцы возились возле бронемашины, шумели у походных кухонь. И всюду — цыгыканье губных гармошек, как будто в селе было какое-то гульбище. Но до Олеся долетали и другие звуки. Протяжные, глухие, исступленные.
— Наши раненые стонут. Их, несчастных, свезли со всех сторон… в конюшню. А там же мухи. Черви, говорят, в ранах завелись…
На перекрестке, в центре села, их встретил здоровенный мужик с нарукавной повязкой.
— Кто это, Отченашенко? — указал на Олеся массивным подбородком.
— Ты что, не узнаешь? Племяш из Гольцов.
Здоровяк бесцеремонно ощупал хлопца своими выпуклыми глазами.
— Документы имеешь?
— Ты как маленький, Никифор, — пришел старик на выручку Олесю. — Ну, какие могут быть документы, когда он скрывался у меня от армии. Погляди, как сдал.
Никифор гигикнул, толкнул по-приятельски Отченашенко под бок:
— А ты скрытный. Я все думал: чего это у тебя всегда хлев на замке… Что, вдвоем копать будете?
— Вдвоем легче.
— Валяйте. Только пропуска вечером сдадите.
