Но до Богодаровки так и не добрался. Заход солнца настиг его посреди чистого поля. Идти дорогой ночью было рискованно, а пускаться окольными путями с возком он не мог. Решил заночевать под открытым небом. Неподалеку от него темнела скирда, она и могла стать убежищем на ночь. Недолго думая, побрел напрямик по стерне. Но чем ближе подходил к скирде, тем тяжелее становился возок. Он уже знал, что откажется от затеи ночевать под скирдой, и искал только повода.
И повод нашелся. На дне лощины, сбегавшей к буераку. Видно, там кого-то постигла критическая минута, так как на стерне остались шинель, вещмешок, сапоги. И даже портянки. Олесь не дотронулся ни до сапог, ни до вещмешка. А вот шинель поднял. «На ней можно переспать. Даже к скирде идти не надо». И, довольный, что отказался от своего прежнего намерения, отправился к буераку.
Скоро дорогу ему преградили заросли ольшаника. Затянув в чащу возок, Олесь завернулся в шинель и лег на наломанные ветви. И только тогда почувствовал, как от усталости ноет все тело. Он вспомнил, что за день прошел больше, чем за всю последнюю неделю. «Если бы завтра удалось столько пройти. К вечеру, глядишь, и в Хортицу бы попал. А там…»
Его сон оборвали выстрелы. Стремительно вскочил. Был уже поздний рассвет, хотя сумерки еще не покинули полей. За косогором переливалось зловещими розовыми вспышками облачное небо. Олесь взобрался по откосу наверх и ужаснулся: где вчера еще стояла скирда, металось в конвульсиях исполинское пламя. Оттуда-то и долетали звуки выстрелов. Вдали, на полях, пожары…
Рассветало. Стрельба утихла. Ветер расчесывал над полями длинные черные косы. Но Олесь и не думал собираться в дорогу. Лежал неподвижно около возка, пока до его слуха не долетел откуда-то сдавленный стон. Поднялся, осторожно раздвигая ветви ольхи, пошел на голос. И скоро увидел распластанного на земле человека. Уткнувшись лицом в увядшую траву, незнакомец застыл с вытянутой вперед правой рукой. Ни кителя, ни гимнастерки на нем не было, а прожженная нижняя сорочка во многих местах висела лохмотьями.
— Вы ранены?
Тот поднял тяжелую голову. Олесь взглянул на закопченное, обгоревшее лицо, на опаленные волосы и брови и все понял. Бросился к раненому, ощупал спину, грудь.
— В ногу… Правую…
С трудом разорвал скользкую от крови штанину — ранение было нетяжелым, пуля прошила мякоть выше колена. Нужно было немедленно промыть рану, перевязать. Но чем? У Олеся под рукой не было не то что бинтов, а даже лоскута чистой ткани. И он пожалел, что не прихватил вместе с шинелью и вещевой мешок: там наверняка был индивидуальный пакет.
«А что, если хлебом, мякишем рану залепить? Я где-то читал, что казаки нередко прикладывали к ранам хлеб и землю…» Побежал к возку, схватил сумочку с харчами, оставленную старым Отченашенко.
— Воды! Хоть капельку воды…
— Я сейчас, — и Олесь метнулся в кусты.
Он не сомневался, что поблизости должна быть вода. Уж если растет ольха, значит, вода непременно есть. Она оказалась на дне буерака, меж вербами. Олесь заглянул в криницу. Вода-то есть, но во что ее набрать? Вернулся назад.
— Неподалеку криница. Да вот принести нечем…
— Выломай палку. Я сам…
Олесь помог раненому подняться. Закинул его руку себе на плечи, а своей охватил его за талию.
— Опирайтесь на меня, так будет легче.
Спотыкаясь, потащились они к кринице. Чаща не выпускала их из своих цепких объятий, преграждала путь густым плетением прутьев. Раненый все чаще бессильно обвисал на плечах юноши. И от этого у Олеся темнело в глазах, а лицо обдавал о жарким пламенем, словно бы он приближался не к кринице, а к пылающей скирде. Он говорил себе: «Вот сделаю тридцать шагов и остановлюсь». А когда одолевая эти тридцать шагов, снова говорил: «Пройду еще шагов двадцать и…»
Наконец ноги погрузились в луговую отаву — ольшаник остался позади. Довольный тем, что устоял против искушения остановиться, Олесь расправил плечи. Но что это? Откуда взялся над криницей вооруженный всадник?
— Ахтунг! — как удар кнута. И сухой треск затвора. — Хальт!
Олеся как будто пришпилили к земле. А над головой шуршит листва: «В чащу, в чащу, в чащу…» Он прижимает к себе раненого и стоит, не сводя глаз с всадника. Тот невзрачный, маленький, с непомерно большой головой, делавшей его похожим на головастика. «А что, если попробовать? Если б только боец…»
— Хенде хох! — перепуганно верещит немец.
Ох! Ох! Ох!.. — эхом отзывается овраг.
— Ефрейтор, сюда! — это головастик по-немецки.
Где-то сбоку зашуршало. А через мгновение из зарослей вынырнул второй всадник. «Ну, вот и все! Теперь не удрать! Догонят, растопчут!..»
— Гады! — рванулся раненый в гневе к фашистам.
Розовощекий ефрейтор заметил это движение, подъехал вплотную. Долго смотрел на раненого, потом что было силы ткнул сапогом в обожженную щеку:
— Морда комиссарская! Из горящей скирды, видать, выскользнул.
Раненый застонал и как-то сразу обмяк, повис на плечах Олеся.
— Дай я его тут… — закопошился за спиной ефрейтора головастик.
— Только заразы не разводить! Рой яму…
— Что же прикажешь с ним делать?
