— Ну, новостей сейчас в Киеве как воды в Днепре, — утонуть в них можно. Кстати, знаете, что университет наш уже в Харькове? Да, уже больше недели, как эвакуировался… Видели бы, что теперь на вокзале творится… Киев становится на колеса! Эвакуируются заводы, фабрики, учреждения, все ценности и сырье. Враг не должен получить на нашей земле ни одного килограмма хлеба, ни одного литра горючего. Все имущество вывозится! — провозглашал Иван все это таким тоном, точно его слушали не трое однокурсников, а огромная аудитория.
Андрей заметил, что в манере держаться у Ивана появились новые черты. Он старался изобразить из себя человека, который знает нечто очень важное, но вынужден скрывать это от других ввиду особой секретности.
— Из наших никого не встречал?
— Кого теперь встретишь? Разбрелись, разлетелись университетчики. Одни на фронт отправились, другие эвакуировались. А девчата почти все в госпиталях медсестрами… Кстати, слышали историю с Мукоедом? Так и знал: не слыхали. А Федь такое отмочил… Противно даже вспоминать! Чтобы на фронт не послали, выдул бутылку чернил. Еле откачали в госпитале. Говорят, трое суток его сифонили… Кстати, Химчука еще видел… — продолжал Иван, явно довольный впечатлением, произведенным на хлопцев его рассказом.
— Чем же он занимается?
— Не расспрашивал. По-моему, старыми делами. Для таких, как он, война — всегда мать родна…
Его резко прервал Анатолий Мурзацкий:
— А ты?.. Скажи: чем ты занимаешься?
— В Киеве сейчас рабочие руки на вес золота. Вон видите, — Иван кивнул на обшитые досками купола Софии. — Если бы не наши усилия, давно бы взрывной волной их уничтожило. Знали бы вы, как это опасно — лазать…
— Что и говорить, опасность невероятная, — не скрывая иронии, бросил реплику Андрей. — За такие «подвиги» нужно бы в первую очередь ордена давать. Ты бы добивался, Иван!
Хлопцы дружно рассмеялись.
Брови Ивана нервно задергались, щеки мгновенно налились кумачом. Нет, он был не из тех, кто мог безропотно стерпеть подобное зубоскальство. Но что ответить этим липовым героям? Чем пронять их примитивные души?
— Меня наградят, когда сочтут нужным, — процедил сквозь зубы со змеиной усмешечкой. — А вот тебя, пиит доморощенный, за сегодняшнюю публичную речь обязательно в школьные учебники включат. Лекции косноязычного Пятаченко выглядят литературными шедеврами по сравнению с твоей сегодняшней словесной абракадаброй…
— Слушай, ты! — рванулся к Ивану взбешенный Мурзацкий, выплюнув чуть не в лицо ему окурок. — Еще одно слово про погибшего Пятаченко — и я вот этим кулаком расколю тебе черепок!
Хлопцы схватили Анатолия за руки:
— Да брось ты с ним связываться! Зачем руки марать?
— Вы что, озверели на своем Ирпене или окончательно рехнулись? — попятился Кушниренко. — Или черная зависть гложет, что я здесь важные дела ворочаю, а вы там вшей кормите? Только советовал бы, очень советовал не забывать, что каждый из нас занимает то место в жизни…
— Да пошел ты ко всем чертям со своими угрозами и поучениями! — не выдержал добродушный Андрей Ливинский. — Хватит! По самое горло сыты ими! Три года, как из соски, кормил ты нас звонкими лозунгами, но почему первым забыл их, когда дошло до того, чтобы подтвердить их делами? Выходит, ты убеждал нас в том, во что сам не верил? Когда другие пошли умирать на огненные рубежи, чтобы остановить врага, ты устроился здесь насыпать песок в мешки. И я больше чем уверен: после победы ты первым вскарабкаешься на трибуну и будешь колотить себя кулаком в грудь, распинаться и доказывать, что больше всех сделал для разгрома врага…
Как гневное обвинение звучали слова Андрея, но Кушниренко не стал их слушать. Сердито сплюнув, он демонстративно повернулся и неспешно пошел прочь, всем своим видом показывая, что его нисколечко не тронула перепалка с бывшими однокурсниками. Но если бы кто знал, какое зловещее пламя лизало Иваново сердце в эти минуты! Он брел, не видя ничего вокруг себя. Обида туманила взор, отравляла рассудок. Разве мог он раньше представить, что за все его труды и старания одноклеточные мурзацкие станут открыто шельмовать и ненавидеть? За что?
— Вы еще горько раскаетесь! Я припомню вам все! — посиневшими губами шептал Иван. — Вы еще увидите, кто такой Кушниренко! Я докажу… Я всем вам докажу!..
И представилась ему в воображении площадь Богдана Хмельницкого, запруженная народом, в праздничном убранстве. Тысячи кумачовых полотен! Сотни портретов! Море сияющих лиц! Это Киев празднует День Победы. Это Киев приветствует своих героев.
Вот они, красивые, величавые, с печатью исторической миссии на лицах, с Золотыми Звездами и орденами на груди, появляются на площади. И первым среди героев шагает он, Иван Кушниренко. Идет не спеша, с достоинством, и толпа почтительно расступается перед ним, восхищенно глазеет на самую высокую награду Родины на лацкане его пиджака…
Увлекшись, Иван выпячивает грудь, одергивает полы пиджака, невольно тянется рукой к лацкану, чтобы поправить Золотую Звезду, и… приходит в себя. Стыдливо опускает голову, горько усмехается своим мечтам. О, как еще далеко до их осуществления!
