Эта ночь была самой короткой в жизни Андрея. Он любил летние рассветы и часто бродил до восхода солнца над тихой Грунью, но этот рассвет был ему ненавистен: с ним пришло расставанье.
Прощался со Светланой без клятв и заклинаний. Прижал ее горячие ладони к своим шершавым щекам, поклонился и пошел к двери.
— Хоть поцелуй меня на прощанье.
Он отрицательно покачал головой:
— При встрече. Хочу остаться твоим должником. Говорят, должников смерть обходит стороной…
— Что-то не пойму, куда ты гнешь. Яснее нельзя? — даже головы не повернув, оборвала Олеся сухопарая, долговязая женщина с желтушным болезненным лицом, жарившая на коптящем примусе гречневую крупу.
Олесь сконфуженно пожимал плечами, переминался с ноги на ногу на забрызганном, давно не мытом полу. Потом шагнул к столу, невольно потянул руку к спичечному коробку. Но хозяйка опередила его, схватила спички и сунула в карман вылинявшего, засаленного халата.
— Как же вам, Полина Андроновна, яснее сказать? Понимаете, мы хотели бы, чтобы Сергейка перешел жить к нам. Вы человек занятой, своих забот у вас предостаточно…
— То есть как это — к вам?
— Да как домой. Ну, насовсем.
— А зачем он вам?
— Как зачем? Помочь надо ребенку.
— Помочь, — передразнила хозяйка Олеся и высыпала со сковородки на стол горячую крупу чуть не на руку гостю. — Корми воробьев своими байками, а не меня. Хитришь, милый. Если бы все ни с того ни с сего друг другу стали помогать, то и горя бы на земле давно не было.
Олеся начинало выводить из себя ее разглагольствование.
— Клясться не стану, а повторить повторю: помочь хотим сироте!
— А как же квартира, разный там скарб Лящевских? Хотя что у них могло быть? Нищета…
— Квартира и вещи нас не интересуют.
Пожалуй, такого ответа она никак не ожидала, потому что круто обернулась, удивленно захлопала глазами:
— А чего бы вам и моим детям не помочь, если вы такие милосердные?
— Сергейка сирота, а Ольга была моим товарищем.
— Товарищем… Хе-хе! Так бы сразу и сказал. А то плетет черт знает что: помочь, помочь… Только Сергея я тебе за здорово живешь не отдам. Понял? А вдруг Виктор Лящевский явится? Впрочем, держать лишний рот в доме я долго не собираюсь, — и тут же, не переводя дыхание, заорала: — Сергей!
На кухню вбежал юркий мальчик.
— Полы в комнате подмел?
— Еще не домел…
— Ты что, языком их там вылизываешь? А ну бери ведро и марш на мусорник. Только живо!
Малыш послушно схватил за дужку переполненное кухонными отбросами ведро. Но оно было слишком велико и тяжело для него: Сергейке пришлось согнуться в три погибели, чтобы оторвать ведро от пола.
— А давай-ка вдвоем, Викторович, — взял Олесь из детских ручонок ношу и уже с порога сказал хозяйке: — Так будем считать наш разговор незаконченным. Через несколько дней я снова зайду, а вы подумайте тем временем.
— Подумаю, подумаю…
Во дворе мальчик вдруг потупился и тихонечко попросил:
— Дядя Олесь, возьмите меня с собой. Я умею и полы подметать, и посуду мыть, и дрова носить… — И было в его умных серых глазенках столько мольбы, столько надежды, что у «дяди» от жалости защемило в груди.
— А знаешь, это неплохая мысль, — сказал он неестественно бодрым голосом. — Нужно только у твоей мамы разрешения попросить. Верно?
Мальчик утвердительно кивнул головой:
— Угу! Но как ее спросить?
— Ну, это уже моя забота! Через одного генерала попробую с ней связаться.
— И я хочу с ней связаться. Очень-очень!
— Э, брат, ты об этом — ша! Никому ни слова. Это страшная тайна. Военная. Понимаешь?
— Понимаю, — сдвинул бровенки к переносице маленький Лящевский. — Только поскорее у нее спросите.
— Хорошо, Викторович! Ты только держись тут. Лады?
Они пожали друг другу руки, как взрослые, и разошлись.
Было еще рано. Лоснились железные крыши, а на листве еще сверкала утренняя роса. Выйдя из подъезда, Олесь остановился: чем заняться? Приняться за домашнюю работу он не мог — правая ладонь что-то уж слишком медленно заживала. От нечего делать поплелся к Золотоворотскому скверу. Этот тенистый скверик издавна был его любимым местом отдыха. Сколько раз приходил сюда в свободные часы, садился у древнего памятника и мечтал, мечтал… Но сегодня ему не мечталось. Всем недовольный, он сел на первую попавшуюся садовую скамью, закурил папиросу. Тихо, пусто вокруг. Лишь воробьи копошатся в песке на детской площадке да легкий ветерок ворошит первые опавшие листья. И в этом шорохе Олесю вдруг послышались слова: «Дядя, возьмите меня с собой… Я умею полы подметать…»
