«Ты чего это раскис, распустил нюни? Да еще ударился в мечты? — вдруг, как суровый судья, спросил себя Иван и невольно остановился. — Ведь наслаждаться иллюзиями — удел ничтожеств, а ты должен всегда быть сильным и собранным. Нашел занятие — спорить с какими-то озлобленными пентюхами. На твоем месте надо бы их поздравить с совершенными подвигами, более того — пригласить на стакан водки, а ты… Стыдись! Не исключено, что это была последняя встреча с однокурсниками: они ведь не к теще на блины, а на передовую отправлялись…»
Кушниренко мгновенно принял решение и со всех ног бросился на площадь Богдана Хмельницкого. Но, к великому своему огорчению, хлопцев там не застал.
…Летнее солнце только-только закатилось за крыши многоэтажных зданий, а по зеленым тоннелям улиц, по днепровским склонам уже текут шумливые и пестрые потоки киевлян. Смех, песни, веселый гомон. Что-то торжественное, праздничное ощущалось в том неторопливом многотысячном человеческом движении… Именно таким остался в памяти недавних студентов последний предвоенный субботний вечерний Киев. И вот теперь, через какие-то три недели, они не могли узнать любимый город.
Часы показывали только половину восьмого, а уже закрылись кассы кинотеатров, опустились жалюзи на витринах магазинов. Несмотря на чудесную погоду, совершенно безлюдными были улицы. Лишь изредка прогромыхает где-то полупорожний трамвай, просеменит по тротуару озабоченный прохожий да группа девушек в защитных комбинезонах проволочет толстенную пепельную сигару аэростата. И снова всюду мертво и пустынно, как после страшной эпидемии. Суровым и неприветливым стал древний Киев.
Юноши держат путь к родному университету. Подходят точно впервые, затаив дыхание, к красным колоннам: низкий поклон тебе, славный храм науки! Мрачный и молчаливый стоит университет. Как гнездо, из которого буря вышвырнула птенцов. Лишь бездомный бродяга-ветер привольно гуляет по опустевшим коридорам, шевелит обрывки бумаги. Постояли возле колонн, помечтали хлопцы и направились в парк, к гранитному Тарасу. Прежде они приходили сюда почитать Кобзарю свои первые стихи, поведать юношеские мечты. А что расскажут ему сегодня? Про кровь, про смерть, про муки?..
Поклонились памятнику Шевченко, потоптались: а куда же дальше? Без недели месяц не были в Киеве, мечтали о нем ночами, бессчетное количество раз видели его во снах, а вот приехали и со страхом увидели: никто их тут не ждет, чужие они в городе. Мало свободного времени было у них, но и его не знали куда девать.
— Каким остолопом был я раньше, — грустно молвил Мурзацкий. — Три года прожил в Киеве и не нашел себе хорошей подруги. Вот отвоююсь, такую девушку найду, такую выберу — сердце разорвется… Андрей, а что это ты среди нас торчишь? — спохватился после паузы Анатолий. — Пусть уж мы, холостяки малахольные, слоняемся как неприкаянные, а у тебя же есть любимая.
— Не знаю, в Киеве ли она…
— Так сходи узнай. Или, может, специального приглашения ждешь?
— Не уверен, что там меня ждут…
— Слушай, гордяк несчастный, если сейчас же не пойдешь к Светлане, я поговорю с тобой кулаками. Отправляйся побыстрее, пока черепок цел, а мы айда на Соломенку. Олеся Химчука проведаем…
По мраморным ступенькам Андрей поднялся на второй этаж и остановился в нерешительности перед массивной дубовой дверью с медной дощечкой «Д. П. Крутояр». То ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения сердце у него стучало часто-часто. Какое-то мгновение постоял, переводя дыхание, затем постучал. Прошла минута, другая, а в квартире не было никаких признаков жизни. «А что, если они уже выехали из Киева? — со страхом подумал Андрей и почувствовал, как холодеет в груди. — Ведь университет эвакуировался…»
В отчаянии забарабанил кулаками. За дубовой дверью послышались неторопливые шаги. Звякнула цепочка, и на пороге появилась Глафира Дионисиевна. Настороженно глянула на военного:
— Чем могу служить?
— Да, собственно, ничем. Я к Светлане…
И тут на болезненно бледном лице женщины засияла улыбка.
— Боже милостивый, как вы изменились, Андрей! Я сразу и не узнала… — всплеснула руками. — Да проходите же, проходите, Светлана должна скоро прийти…
Андрей вошел в коридор. Глафира Дионисиевна суетилась возле него в радостном волнении.
— Митя, знаешь, кто пришел? — позвала мужа. — Ты только посмотри.
Стуча костылями, из кабинета показался Дмитрий Прокофьевич. Такой же, как и прежде, худой, сутулый, с взлохмаченными седыми волосами. Но почему на костылях?
— А-а, вояка явился! — Андрей никогда не видел, чтобы суровый Крутояр так искренне радовался. — Ну, проходи в мою обитель да покажись, каким героем стал.
В сопровождении Глафиры Дионисиевны Ливинский направился в кабинет Крутояра. Там все оставалось таким, как и до войны: раскрытые шкафы, столы, заваленные книгами, чертежами, обломками белой черепицы. Прибавилась только железная кровать со смятой постелью.
— Докладывай, вояка, откуда ветер занес?
— С Ирпеня, с линии обороны.
— О господи! — снова всплеснула руками хозяйка. — Это как же, отпуск или?..
— Скорее командировка. Трофейный немецкий танк пригнали.
