А Режиссер - дока. И циник. Народный куплетист Бетховен. Взрывает вековые устои, словно пиротехник - петарды. Применил ноу-хау американского производства - «веселящий газ». Всем вдруг стало весело и на всё наплевать. Тетки, одна к одной, будто выведены на местной птицефабрике, вдруг начинают хаотично оголяться. Мужики, не будь дураки - тоже! Если бы не ангелы в парадных мундирах, да при оружии, да в масках ОМОНа - закончилось бы всё это свальным грехом. Знаем мы эти американские штучки! Им лишь бы голые задницы да наличная валюта была, а о нравственности кто задумается - Пушкин? Или, ныне новомодный - Достоевский? Там же половина, куда ни плюнь - негры! которых они, что бы там ни нагнетать национальную рознь, называют темнокожими. Так вот, не дай Бог темнокожим неграм традиции нарушить - прервать их сумасшедшие пляски! Но мы-то здесь причем? У нас, кроме Пушкина, негров отродясь не водилось. Так нет, хотим на западный манер - пожить цивилизованно! Хоть один денек, кричат, но мой! Даешь свободную любовь!
А дальше…
Разыскали меня в глубоком одиночестве с мировой скорбью на роже. Я забился под какой-то утес и пытался поговорить с Создателем. У меня не получалось. Создатель был где-то рядом, и сказать было что. Но я больше не мог задавать вопросы. Не потому что, мне стало всё ясно, просто скорбь моя была столь велика, а горе столь безутешно… Я просто был не в силах выговорить ни единого слова!
Меня нашли под утесом и обступили кругом. Трогают, будто я не живой и скорбящий, а покойный, хладный, ненужный - в затылок дышат, даже, слышу, плачет кто-то и шепчет он же: «Наконец ты нашелся, братуха! Без тебя - кранты. Совсем закабалили, сатрапы! Апостолы о любви только на площадях болтают, а на деле хапают и хапают, всю нашу собственность к рукам прибрали. Теперь - жируют! Дворцов себе понастроили, а нам - шиш! Зарплату по пол года не платят, прикинь! Святым Духом питаемся. Бассейн «Москва» - одна была радость! - и тот развалили, ироды. Храмов Любви понастроили, а любви нет! Там Амуры заправляют - дела свои делают. Проституция, наркотики, рэкет… А крыша их - святые апостолы! Куплетист Бетховен же всех прикрывает».
Потом выстроились причудливым клином и улетели, как журавли, восвояси, курлыча при этом что-то протяжное и очень унылое на родном языке. Так кричат журавли, покидая Россию...
Однако я, хоть и не в меру расчувствовался, главное понял - скорбь очищает и дает надежду. И еще промелькнуло: «…правды нет и выше…»
Забрался на утес - кинуть последний взгляд на процессию. Несчастные, нелепые существа… Смотрю уж - журавлиный клин, со всем своим скарбом: барабаны, трубы, трещотки, растворился в холодных и нелюбезных высях. Не с кем более живым словом перемолвиться, некого по щеке потрепать, по плечу похлопать. Один, одинешенек, возвышаюсь на утесе, как тень отца Гамлета… Ягодка где-то рядом расположился и внимания на меня не обращает - полная боеготовность - всеми двигателями гудит, дрожит, как конь ретивый перед выступлением, будто получен уже главный приказ всей его жизни: «На Берлин!».
Подхожу к нему, опустошен и растерзан - интересуюсь:
- Что это было? Я весь - недоумение…
- Это - высшее достижение Супраментального Сознания!
- Как это...
- Преломление реального мира. Отголоски некоторых земных событий. Все персонажи - вибрационные двойники. Всё, впрочем, хаотично, беспорядочно. Не обращай внимания, система далека еще от совершенства.
32.
Только теперь ты идешь своим путем величия!
Вершина и пропасть - слились воедино!
Зато потом, как с Ягодкой соединился в едином экстазе - свобода и скорость - аж дух захватывает! - как из этого захолустья вырвались - небывалый восторг в груди закипел! Словами не выразишь…
Тормознули на какой-то полянке. Ягодка говорит:
- Для дальнего перелета - подпитка нужна. Здесь сильные энергетические выходы. Отдохнем, заправимся и перетрем кое-какие вопросы.
- В смысле?
- В смысле - инструктаж. Здесь тебе не по земле блукать - горе мыкать. Здесь астральный позитив необходим. И вообще…
- Понимаю…
- Понимаю… Что ты тут понять можешь? Собственно, а куда ты лететь собрался? - спрашивает вдруг Ягодка.
- Куда… вот тоже, - говорю, а сам в себя прийти не могу, от грандиозности момента, - да я… я ж ничего здесь не знаю…
