Через сорок дней, как у них принято, разрешили мне покинуть мою «высокую трибуну». Прилетели ангелы с трубами и выстроились в две шеренги - справа и слева от меня, головы вскинули, крылами машут, синхронно так, четко, будто у известного поста номер раз - ритуал совершают. Трубы расчехлили еще накануне. А потом их босс, не самый верховный, естественно, а так, типа начальника ВОХРы дал команду: «Товсь!», что для них, обозначало: «Приготовились, ребята - бдите!» Тогда, все твари небесные трубы вскинули, - локотки отставили четко так, по уставу и этот же, товарищ, мелкий который, но босс, собакой бешенной, как заревет: «Пли-и-и-и!» - и все разом затрубили в трубы.
У-у-у-у-у!!
Очень хорошо получилось.
И тут, под это самое «У-у-у», врата небесные распахнулись, и из небытия повалил небожитель, числом немереным, обступили подножие «высокой трибуны» моей - ликуют, славословят.
- Это ОН! Самое великое и бессмысленное дитя природы! Он жаждал всего и ничего не хотел! Он знал все, но не ответил ни на один вопрос! Он верил в призрачность и сомневался в явном! Он не принял ТОТ мир! ЭТОТ мир он тоже не принял, - кричали мужчины и рвали на себе волосы.
- Он - душка! Ах, какой сахарный! Зацеловала бы всего! И съела! - кричали дамы, бились в истерике и хватали меня за ноги.
- Ты - царь! - кричали все вместе. - На трон его! Ты наше всё!!
И амуры подлетели, трепетные, как мотыльки, и толкались вокруг моей головы и пытались нацепить мне на темя какие-то жесткие сплетенные листья.
Господи, спаси, сохрани! Что за безумие, у райских врат, что за шиза в сферах небесных!
Тем временем, два пернатых постарше - бороды с проседью, по виду архангелы - я, впрочем, признал их: Мичурин с Циолковским, мои соратники, еще по земной жизни, (сколько же с ними выпито! - и тут, смотрю, при делах) под барабанную дробь, подлетели и сняли меня с моей «высокой трибуны». И усадили на трон. Не просто сняли и усадили - обставили все торжественно, по протоколу. Громогласное троекратное «Ура!» ангелы прокричали, залпы тяжелых орудий бабахнули, фейерверки в небе волчком закрутились!
Тут и началось!
Небожителей, как с цепи сорвало. Все лезут с поздравлениями: «С благополучным возвращением из мест, так сказать, не столь отдаленных... из мира безумия! - в родные пенаты… в наши пространства-с… Так сказать, с прикосновением к Вечности-с!». Всякие «охи» да «ахи», да «разрешите засвидетельствовать» и прочая глупость. В общем, елей льют литрами. Дальше, - еще хуже. Какому-то выскочке пришла в голову глупейшая мысль: представить меня лично каждому. Он мне сказал: «Так надо».
Кому надо? - я так и не понял…
Ну и потянулась змейка не званных гостей: тетки какие-то невразумительные, помятые мужички, с плохими манерами. «Я - восхищен!» не сказал даже Мичурин. Ладно…
А, главное, удрать - никакой возможности! По бокам всё те же - св. Мичурин со св. Циолковским во фрунт встали - при исполнении, типа. И молчат! Причем, молчат как-то подло - набычились и в глаза мне не смотрят.
Пришлось за портвейном послать - разговорились.
- Ты эта… не думай, здесь жить можно, - говорит Мичурин.
- В принципе, космогонично, - говорит Циолковский. - Баб только много, оттого суета.
Дальше распорядитель объявляет танцы. Ангельский оркестр запиликал какую-то фривольную ерунду. Все разбились по парам. Причем опять как-то не по-людски - шиворот на выворот: Ромео с Изольдой, Тристан Джульетту склеил, и у них полный ажур. Мастер - с Левшой, а Маргарита - с блохой. Билл Клинтон, однако - с небезызвестной персоной М. Л. в центре круга заморские кренделя выделывают - рок-н-ролл наяривают, с некоторой даже эротичной пикантностью. Вся королевская чета с принцессой Дианой во главе со стыда августейшие физиономии в веера прячут: по всему видно - не по вкусу пришлась им эта звездная парочка.
Амуры же - ну, как есть, дети малые - побаловаться решили: пробили сердце Биллу здоровенной стрелой, (не стрела, натурально - оглобля!) он тут же зарделся, как маков цвет - то в жар беднягу кидает, то в холод - пал на грудь Монике и слова вымолвить не может от переизбытка чувств и понимания безнадежности положения. Не простит его Моника! А Моника и рада тому: «Ха-ха-ха, - хохочет и кричит явно на публику, - попался, красавчик! Теперь я из тебя веревки вить буду! Макраме вязать. Вот такой вот узловатый и мало приглядный предмет, может, напомнит кое-кому о наших веселеньких проделках! Ха-ха-ха!!»
Я ему крикнул тогда, не со зла, просто желая подбодрить бедолагу: «Не робей, Билл, ощипи этой курице перья!». И еще подумал, что неплохо бы посоветовать Ягодке, отправить эту пустомелю и хохотушку к трем грациям - вибрировать подальше от этих мест.
