– Ну, что вы там подожгли? – с напускной строгостью спросил «подполковник». – Молодой ученый жалуется, что по вашей милости лишился своего научного прибежища. А это, как вы понимаете, уголовное деяние средней тяжести.
– Да цела его хибара. Ее раскочегарить дня не хватит. Решили зря не корячиться. Сушняк вокруг подобрали, дровишек там маленько имелось, ящики какие-то. Может приступать к своим научным изысканиям. Было бы что…
– Что? – переспросил «подполковник».
– Мандеж сплошной! – неожиданно вмешался Хриплый. – Птички сюда и при хорошей погоде не залетают. Они хотя и пернатые, а жить тоже охота. А тут какая жизнь? Кошкин и тот с глузду съехал – с ружьем на своих же корешей попер.
– Я попер?! Я?! – заорал Рыжий, продолжая свою прежнюю роль незаслуженно обиженного жизнью и корешами. – А кто меня на костре поджаривать собирался?! Главное дело – за что? Сами тут водяру жрут, а я на самом опасном участке загибайся?
– Забыл сообщить, – шагнул вперед, привлекая внимание, Декан. – Он тут проговорился, что собственноручно Хлесткина кончил. Прошу записать как помощь органам.
– Кто такой Хлесткин? – заинтересовался «подполковник», до этого лишь морщившийся от крика Рыжего.
– Лучший здешний охотник. Погиб при невыясненных обстоятельствах несколько дней назад. Теперь вот выяснилось…
Рыжий, казалось, не слышал обвинений в свой адрес. Он неотрывно следил за следопытом, собиравшим в кучку веревки и какое-то тряпье, которыми Незнакомец привязал его к дереву и от которых я его недавно освободил. Пес, повинуясь неприметному знаку, обнюхал собранные ошметки и вопросительно посмотрел на хозяина.
– Искать! – коротко приказал тот и отошел в сторону.
Пес подбежал сначала к Рыжему, буквально вжавшемуся в дерево, обнюхал его и, слегка зарычав, посмотрел на хозяина. Следопыт отрицательно покачал головой. Пес наклонил голову, словно раздумывая, и направился ко мне. На сей раз он не рычал, просто посмотрел мне в глаза и, не дождавшись очередной команды, развернулся в том направлении, в котором растворился Незнакомец.
– Прогуляюсь? – спросил Следопыт «подполковника», кивком указав на готового броситься по следу пса.
– Не стоит, – не согласился тот, подходя к вытянувшемуся по стойке «смирно» Рыжему. – Пока не стоит. Просьба была не мешать. Тут, оказывается, не все так просто, как нам эти друзья рассказывают. Так что, Алексей, еще раз настоятельно рекомендую – возвращайся на свое место жительства. И три дня никуда! Если, конечно, желаешь продолжать свои научные изыскания. За нарушение приказа снимаем с себя всякую ответственность за твое существование. Уяснил? Сорвешь нам операцию, мало не покажется. Шагай.
Ничего не оставалось делать, как с показной покорностью поплестись в заданном направлении.
Я, конечно, не собирался отсиживаться три дня в своем убогом научном обиталище. То, что меня отпустили восвояси, не подвергая дотошному допросу, давало мне шанс отыскать Омельченко или даже без него попытаться отыскать вход в таинственную зону, так красочно, хотя и не очень вразумительно описанную им в своей исповеди. Угрозы «подполковника» ничуть меня не пугали. Пугал пес, который мог безошибочно отправиться по моему следу. Сейчас он стоял у ноги Следопыта и провожал меня взглядом, который я при всем желании не мог бы назвать дружелюбным.
– Алексей, – неожиданно окликнул меня «подполковник», когда я уже начал подниматься по пологому склону увала, надеясь напрямки срезать путь к стационару. – Твой научный руководитель случайно не Голованов?
– Арсений Павлович, – отозвался я, и недоброе предчувствие сжало сердце.
– Сообщили вчера по рации – исчез несколько дней назад. До сих пор не могут найти.
– Он собирался на операцию в Москву.
– Видимо, передумал. Билеты купил, а на рейс не явился. Это опять-таки к вопросу о неожиданностях. Поимей в виду.
Я молча согласно кивнул, но дальше двинулся не сразу – настолько поразило меня это известие.
Сообщение от Омельченко лежало на самом виду, на столе, и эта неосторожность осторожного Омельченко очень меня удивила. Я мог вернуться не один. А то и вовсе не вернуться. Да и в планах наших никакого возвращения пока не значилось. И, тем не менее, записка лежала на столе, придавленная от возможного сквозняка кружкой с еще теплым чаем. Чай, судя по всему, был налит из термоса, а то, что он еще не остыл, подсказало, что Омельченко написал свое послание совсем недавно.
«Наблюдал кино с самого начала. Узнал старых знакомых. Зря я тебя потянул в это дело. Буду управляться сам. Если не получится, скажи моей Надехе – хотел как лучше. Подавайся назад в свой институт. Работать все одно не дадут, а то и вовсе. Сам понимаешь. Наука твоя тут ни при чем. Тут такая наука, от которой черти загнутся. Извиняй за хреновый почерк – спешу, темно и нервы ни к черту. Желаю успехов в другом месте на пять с плюсом. Будем живы, еще встретимся. Жму лапу. Петро».
