Не буду описывать подробности наших многочасовых поисков. Ничего интересного. Ползком мы облазали почти всю пещеру, обшарили каждую выбоину, обыскали каждую ямку. Золота нигде и в помине не было. Измученные и усталые, мы собрались у входа в пещеру. Последние крохи умирающего дневного света позволяли нам, хотя и с трудом, разглядеть лица друг друга. Грязные, черные от копоти, с погасшими от безнадежности и усталости глазами.
– Будем спускаться или здесь переночуем? – спросил Пугачев. – Здесь все-таки ветра нет, да и безопасней, чем внизу.
– Зато костра не сообразишь, чайку не вскипятишь, – возразил удрученный донельзя Омельченко. – А вообще, как желаете. У меня лично другие планы.
– Я-то думал, у нас теперь планы общие, – возразил Пугачев.
– Были общие, теперь по отдельности. Имеются соображения, кто нам дорогу перебежал.
– Интересно, кто? – с усталым безразличием поинтересовался навязавшийся нам в попутчики бывший милиционер, а ныне неизвестно кто и неизвестно с какой целью пустившийся на поиски неизвестно чего без особой уверенности в конечном результате. Омельченко для него был, судя по всему, единственной пока реальной и достаточно надежной точкой опоры в этом поиске. Сейчас эта опора, кажется, зашаталась.
– Думаю, придется теперь в твой пропавший лагерь наведаться, – спокойно, как о чем-то обычном, пояснил Омельченко. – Там один мой старый знакомый проживает. Думаю, он в курсе, куда наше золотишко подевалось.
– Не по-онял… – как-то по-особому протянул Пугачев, и я успел разглядеть, каким колюче-напряженным сразу стал его взгляд. Наверное, таким взглядом он смотрел на допрашиваемых преступников.
– Хотел отыскать пропажу, вот тебе и случай. Только для этого дела придется нам какое-нибудь плавучее средство соорудить, на котором вы меня в путь-дорогу отправите. Спущусь сейчас вниз, поднимем сюда два-три бревешка посушей. По утрянке я на них и отчалю. Вас с собой не беру – одному в обрез. Меня не дожидайтесь, сюда не вернусь. Имеется в виду не то, что подумали. Выбираться оттуда придется в другом направлении. Вам здесь торчать никакого резону. Спускайтесь вниз, выручайте своего Кошкина, действуйте по обстановке. Выберусь – дам знать. Не выберусь – тоже по обстановке. За ночь, Борисыч, я тебе все обскажу, что знаю. А ты уже соображай, кого на помощь звать, от кого подальше бежать. Веревку подняли?
– Кажется, нет, – спохватился я.
– Я ее камнями привалил. Ничего с ней до утра не случится, – успокоил Пугачев.
– Береженого Бог бережет, – недовольно проворчал Омельченко и направился к выходу из пещеры. – Ну и где она? – спросил он через минуту снаружи.
Мы кинулись к выходу. Непогода вроде бы поутихла, снег, во всяком случае, не шел. Веревки на том месте, где она лежала, свернутая и придавленная камнями, не было. Камни были отброшены в сторону. Снег смело ветром. Следов не было.
– Хороши пироги, – подвел Омельченко итог нашей растерянности. – Хотела кума в гости пойти, а они сами к ней пожаловали.
– Может, росомаха? – предположил я. – У нее тут нора где-то.
– Росомаха, конечно, пакостная животина. Только на сей раз кто-то покрупнее и похитрее лапу приложил. Жив не буду, доберусь пообщаться лицо к морде, – и Омельченко со злобой пнул один из камней. Камень, не задев стены, упал вниз. Спускаться без веревки с такого обрыва нечего было и думать. Легче просто прыгнуть вниз без всякой надежды на спасение. – Если он думает меня остановить, то вот ему…
Видно было, что Омельченко разозлился не на шутку.
– Да кто он-то? Расскажи толком, – не выдержал Пугачев.
– Все, мужики! Пошли ночевать устраиваться.
Ночевать мы на всякий случай решили рядом с выходом, пристроившись от сквозняка за столбообразным каменным выступом, упирающимся в свод пещеры. Дежурить, вернее, караулить, решили по очереди.
– Береженого Бог бережет, – еще раз повторил Омельченко, утверждая решение о бдительности, которая после исчезновения веревки казалась совсем не лишней.
– Ты, Леха, вырубайся первый. Больше суток на ногах… Мы с Борисычем привычные к таким марш-броскам, а тебе еще привыкать и привыкать. Я, кстати, между нами, давно голову сломал, чего тебя сюда-то занесло? В других краях птичек не хватает? Интересного женского пола полная ограниченность. Этого самого, комфорта – ноль целых. Тут каждый, который окажется, во сне видит сбежать и никогда не возвращаться. Нравится, что ли, такая житуха?
– Нравится, – буркнул я и закрыл глаза. Слишком много и долго пришлось бы рассказывать, объясняя свое решение попроситься на распределение именно в эти края.
