Свет показался очень ярким после моих блужданий по пещерам, штольням и коридорам. Приглядевшись, я понял, что это был свет раннего пасмурного утра, пробивавшийся сквозь двойные стекла двух небольших окон и освещавший сквозь полузадернутые шторы средних размеров комнату с длинным, стоящим посередине столом и расставленными вдоль него по обеим сторонам тяжелыми «канцелярскими» стульями с обитыми коричневой кожей спинками. Слева была прикрытая и занавешенная тяжелыми портьерами дверь в другую комнату. Справа, вдоль стены стоял огромный кожаный диван, предназначенный скорее для делового, чем для бытового употребления. Над ним висела большая и довольно удачная копия суриковского «Утра стрелецкой казни». На столе стоял графин с водой и приткнувшимися к нему гранеными стаканами. Комната напоминала небольшой зал для заседаний, какие раньше располагались рядом с кабинетом секретаря райкома, который был знаком мне тоже, скорее, по кинофильмам, чем из житейской практики сегодняшнего времени. У окна спиной ко мне стояла высокая стройная женщина с тяжелым узлом темных волос, собранным на затылке в небрежную прическу.
– Проходи, садись. Алексей, кажется? – сказала она низким голосом, не поворачиваясь ко мне и к остановившемуся в дверях человеку. – А ты иди, доделывай, что хотел, – не требуя никаких объяснений, приказала она. Человек бесшумно вышел. – Садись! – по-прежнему не оборачиваясь, повторила она. – Разговор у нас будет долгий. Устанешь.
– Спасибо, постою, – отказался я и затоптался, не зная, куда деть старенький, все еще светивший фонарь.
– Поставь на стол, – подсказала так и не обернувшаяся ко мне женщина. – Я знаю, ты не очень-то любишь следовать советам, но все-таки сядь. Сейчас у тебя разболится голова, усталость удесятерится. Не бойся, это ненадолго. Перед восходом солнца здешняя энергетика минимальна. Поэтому будешь чувствовать себя так, как и должен чувствовать после ненужной изнурительной беготни и дурацких приключений.
– Не считаю их дурацкими, – запальчиво возразил я. – Я на них не напрашивался. Так вышло.
Голова, действительно, начинала болеть все сильнее и сильнее, да и усталость постепенно завладевала каждой клеточкой моего тела. Подумав, я придвинул стул и сел.
– Так вышло, – задумчиво повторила она мои слова.
Мне очень хотелось, чтобы она обернулась, но она продолжала неподвижно стоять, обхватив себя руками, и разве только чуть-чуть вздернула голову, словно отыскивая в себе силы продолжать начатый разговор.
– Разве с вами не так было? – тоже собравшись с силами и едва справляясь с пульсирующей болью в висках, спросил я, пытаясь этим бестактным вопросом убрать возможные будущие недоговоренности. И неожиданно испугался до полной растерянности – вдруг это все-таки не Ольга? Вдруг сейчас рухнут как карточный домик все мои надежды на долгожданную с ней встречу, когда я расскажу ей все-все. И об Арсении, и об Ирине, и об Омельченко, и о своих надеждах помочь разрулить наконец-то накопившиеся за прошедшие годы недоразумения, тайны, преступления и даже обиды, которые возникают, когда люди долго ничего не знают друг о друге.
– А разве ты знаешь, что было со мной? – тихо спросила она.
– Знаю только, что вы не хотели того, что случилось, – едва справляясь с накатывающейся волнами болью, запинаясь, пробормотал я.
– Подожди, сейчас все пройдет, – уверенно сказала она. – Солнце взошло. Сейчас выглянет из-за гольца Погодный, и тьма провала уползет в свои подземелья. Место слабости и отчаяния превратится в место силы. Арсений не говорил тебе об этом?
В это мгновение лучи солнца проникли в окна, на несколько мгновений буквально ослепив меня. Женщина раздвинула шторы окна, у которого стояла. Я по-прежнему ничего не видел, кроме ее силуэта, охваченного ореолом лучей позднего осеннего солнца.
– Смотри! – приказала она, повернувшись и делая несколько шагов ко мне. – Смотри, во что я превратилась, когда сломя голову кинулась за любовью в эти проклятые места! Говоришь – «так вышло». Никогда бы не вышло, если бы я последовала совету бежать как можно дальше от сумасшедших желаний и нелепых поступков.
Я смотрел на нее и ничего не понимал. Передо мной стояла удивительная женщина со светящимися, как мне показалось, зелеными глазами. Тонкий шрам, наискось пересекавший ее лоб, бровь, щеку, совсем не портил это выразительное, на редкость красивое лицо. Я понял, почему Арсений сразу и на всю жизнь влюбился в нее.
– Смотри, смотри! – приказала она мне, и без того не отводившему от нее глаз. – Веришь, что меня когда-то называли красавицей?
Нервный спазм перехватил ей горло. Она безнадежно махнула рукой и опустилась на стул наискось от меня, низко опустив голову.
