– Сразу видно, что вы совершенно не разбираетесь в женщинах, молодой человек, – неожиданно улыбнулся Генерал. – Для вас – ерунда, для женщины – трагедия. Конечно же вы правы. Она – красавица.
– Перестаньте! – крикнула Ольга. – В конце концов, это мое право выбирать… судьбу. Всю жизнь я зависела от обстоятельств, которые вертели мной, как хотели. А я только делала вид, что сопротивляюсь или подчиняюсь им. Не хочу никому и ничему подчиняться. И потом… Почему вы решили, что я собираюсь умирать? Вячеслав Евгеньевич, вы же передумали все это взрывать? Передумали? Я права?
Генерал допил оставшееся в его стакане вино и тихо сказал:
– Вы еще и мудрая женщина, Ольга. Можно, я буду называть вас по имени? Раньше вы мне этого не разрешали. За годы нашего многолетнего мужского одиночества мы здесь отвыкли от женских слез, женских капризов, женской интуиции. Нет, я еще не передумал.
– Вы не имеете права! – закричал я. – Если она останется, умрет человек, который ее любит. А если он узнает, что она жива, он тоже будет жить.
– Как же он узнает? – резонно возразил Генерал. – Он где-то там, она здесь. Если он действительно так ее любит, ему бы тоже надо находиться здесь. Или я ошибаюсь?
– Он не знает, он куда-то исчез.
– Вот видите, вы сами ничего толком не знаете. Вам не кажется, молодой человек, что вмешиваться в чужую судьбу, в чужую любовь, в чужие решения не очень… этично. А иногда, простите старика, просто бессмысленно. Человек сам должен отвечать за свои поступки и решения. Особенно если они… судьбоносны.
– А вы? Вы разве не вмешиваетесь? В ее жизнь вы разве не вмешиваетесь сейчас?
Сознаюсь, вел я себя тогда не очень умно, если не сказать – просто глупо. Да и ситуация была, прямо скажем, не очень подходящая для предъявления обвинений человеку, от которого зависела сейчас наша жизнь.
– Дело в том, что я вмешался в ее жизнь гораздо раньше. Ее принесли сюда тяжело раненную, окровавленную. Она уже почти не дышала. Если бы не наша особая во всех отношениях зона, она вряд ли выжила. С самого начала ей была предоставлена полная свобода. Она не захотела ею воспользоваться. И я ее хорошо понимаю. Не очень-то тянет возвращаться туда, где тебя убивают просто так, ни за что. Только за то, что ты одинокая и беспомощная женщина. Скажу прямо – она и нам долго не доверяла. Жила совершенной отшельницей. Мы ее не беспокоили, хотя понимали, как ей одиноко и страшно. Потом у нее появился друг – она, наверное, вам об этом рассказала. Часто уходила на ваш нелепый стационар, часами сидела там, глядя на реку. Если бы она хотела уйти, то за два года у нее не раз была такая возможность.
– Почему нелепый? – обиделся я за свой стационар.
– Потому что за два года там так и не появилось ни одного человека. Я, в конце концов, ей прямо сказал: «Дорогая Ольга Львовна, если вы решили остаться, я должен ввести вас в курс дела и передать свои полномочия». Мне ведь осталось всего ничего. Донатас остаться не захотел, двинул на родину своего отца, о которой не имел и не имеет никакого представления. Разве что несколько страниц и фотографий в энциклопедии. Все равно что пытаться узнать вкус блюда из поваренной книги. Не знаю, как он доберется без документов и денег. Он мог бы унести с собой любое количество ценностей, я ему предложил. Он почти ничего не взял, только на дорогу. Доберется до побережья, там рыбаки, другие возможности. Я уверен, он доберется. Он очень сильный и способный человек. Егора Степановича я очень уважаю за его преданность и честность, доходящую до абсурда. Но какой он наследник? Не обижайся, Егор. В случае чего, с ним даже не будут разговаривать, сразу поставят к стенке.
– Сейчас к стенке не ставят, – буркнул Омельченко.
– А жаль. Может быть, тогда стало бы поменьше того, как вы сейчас выражаетесь, беспредела, который, как раковая опухоль, пожирает остатки государства и жизненного смысла. Все эти ваши сегодняшние новости! Неужели не видите, куда все катится? Впрочем, не будем отвлекаться. Сегодня я вижу только два выхода для более-менее достойного финала своей жизни и своего дела. Или взорвать все к чертовой матери, чтобы даже следов не осталось. Или оставить все это человеку, которому я доверяю, верю, который, кажется, понял, что такое «зона», и никогда не отдаст ее в грязные или преступные руки. Если Ольга согласна, вы можете уходить. Егор, выводи их через первый выход.
