Вошел Арсений с дровами и стал молча подбрасывать их в печку. Пугачев с Омельченко разоблачались, развешивая вокруг печки промокшую одежду. Я открывал консервы, а Арсений зачем-то выложил на стол несколько плиток шоколада. Разлили по кружкам спирт. Арсений долго и заинтересованно рассматривал покалеченную фляжку.
– Такое впечатление, что я ее где-то уже видел.
– Было такое дело, Арсений Павлович, – стал было объяснять Омельченко. – Сначала меня Бог спас, потом вроде как тебя уберег тоже при ее участии… – и, смешавшись предостерегающего взгляда Пугачева, сделал вид, что закашлялся.
– За что выпьем? – спросил я, плеснув в свою кружку наравне с другими.
– Сам говорил – тебе пить, добро переводить, – удивился Омельченко, обошедший было мою кружку спиртным. – С устатку или тоже грудь заложило?
– За встречу! – неожиданно поднялся Арсений. – Если бы вы только знали, как трудно и долго я шел к этой встрече. Именно здесь, в этом месте. Вы немного меня опередили. Но все равно, огромное вам спасибо. Особенно тебе, Алексей. Если бы ты не сообщил Деду, что вы ее нашли, я бы наделал массу глупостей. Теперь ты покажешь мне, где она похоронена, а я… – он повернулся к Пугачеву, – я назову вам имя человека, который, кажется, больше всех виноват в том, что тогда случилось. Если бы не твое сообщение, я бы его уже убил.
Он поднес ко рту кружку со спиртом, и тогда я, не обращая внимания на медленно поднимающихся со своих мест Пугачева и Омельченко, закричал:
– Она жива, Арсений Павлович! Жива и здорова! Просто она… Я сейчас вам все-все расскажу.
Из кружки в опустившейся словно без сил руке Арсения на стол потекла струйка спирта. Не растерявшийся Омельченко подставил под нее свою кружку, проворчав:
– Выпили бы сначала, потом бы трезвонил. Заорал, даже я испугался. Чего орать-то? Все бы сейчас рассказали. По порядку, спокойно, постепенно. У человека сердце могло обмереть…
– Ты уверен? – каким-то не своим, низким, хриплым голосом спросил Арсений, опускаясь на нары и не отводя от меня глаз, словно боялся, что мои слова ему почудились. – Это она? Ты уверен? Ты ничего не перепутал? Почему мне Дед ничего не говорил о ней? Он мне все в конце концов рассказал – о лагере, о зоне. И ни слова, ни слова о ней. Ты не перепутал? Может, это не она? – голос Арсения срывался.
– Она! Она! Ольга Львовна. Просто она просила никогда никому не говорить о ней. Это было ее условие, чтобы она там осталась. Я сейчас вам все расскажу. Вы только успокойтесь.
Арсений каким-то сомнамбулическим жестом, словно слепой, нащупал и забрал у меня кружку, сделал глоток и, закашлявшись, закрыл лицо руками. Наконец, он, кажется, взял себя в руки, выпрямился и попросил:
– Рассказывай. Ты сейчас вернул меня к жизни. Рассказывай.
Никогда еще мне не приходилось с таким трудом складывать более-менее вразумительный рассказ о том, что произошло с нами за последние два дня. Пугачев и Омельченко молча ели и не помогали мне ни единым словом. И лишь когда я, путаясь и запинаясь, пытался объяснить, почему она все-таки там осталась, Пугачев остановил меня:
– Они сами, Леш, во всем разберутся. Он и она. Сами.
Я заткнулся, пораженный простотой и невыполнимостью этого предложения.
– Да, да, – словно очнувшись, заговорил Арсений, до этого не задавший мне ни одного вопроса, ни разу ни о чем не переспросивший. – Мы сами… Завтра отведешь меня к ней.
Я уже открыл было рот, пытаясь объяснить, что это невозможно, но предостерегающий жест Пугачева, приложившего палец к губам, вовремя удержал меня.
– Отведешь, – повторил Арсений. – Очень тебя прошу. Раз уж ты влез в это дело… Вернее, втянули мы тебя в это дело. А у меня для тебя тоже новости. Птицын отыскал твою пропажу. Там тоже все очень непросто. Я все тебе расскажу. А сейчас давайте подкрепимся. У меня со вчерашнего дня ни крошки во рту…
Таким оживленным и разговорчивым я Арсения, пожалуй, еще и не видел. Словно спохватившись, он кинулся к своему рюкзаку, достал буханку свежего хлеба, доставал еще какие-то припасы, выкладывал их на стол.
– Хлеб-то – свежачок, – пробормотал Пугачев, разрезая буханку.
– Дед на ходу что-то там насовал, – объяснил Арсений. – После твоего сообщения он всех там на уши поставил. Выбил внеплановый рейс на прииск. По дороге прямо здесь на косе выбросили меня. А Птицын обещал сам добраться. Думаю, завтра к вечеру будет здесь, если не запуржит. Прогноз не очень. Поэтому пришлось торопиться с рейсом. Буквально бегом. Лешка, я, кажется, твой тост выпил, извини. Давайте еще нальем. А потом я вам все расскажу. Самого главного вы еще не знаете. Дед его вычислил. Вы, – обратился он к Пугачеву, – сказали, что вы здесь по служебной надобности. Очень хорошо. Мне кажется, что по той же самой. Я не ошибаюсь?
– Вполне возможно, – осторожно ответил Пугачев.
– Вполне возможно, что не ошибаюсь? Или все-таки нет? – засмеялся Арсений.
