– Так дела все доделать, – уверенно ответил Омельченко. – А то вроде как и не начинали. На мне Хлесткин так и висит. Потом этот самый, «некто», про которого ты, Борисыч, рассказывал. До сих пор в голову не возьму, как он вообще на свете существовать может. Получается, всё по новой начинать надо.
Устало переговариваясь, мы с трудом продвигались по распадку, направляясь к стационару. Смеркалось. Вчерашний снег еще днем согнало внезапно потеплевшим ветром. Мокрые ветви стланика, через которые часто приходилось пробираться напролом, скоро вымочили нас с ног до головы. Усталость навалилась словно сразу за несколько дней, и к концу мы уже еле передвигали ноги. Даже неутомимый Омельченко то и дело спотыкался.
– Хорошо, что Егор накормил, – ворчал он, поднимаясь по скользкому откосу на площадку перед стационаром. – У тебя, я прошлый раз заглянул, запасов кот наплакал. Завтра придется на лося сбегать. Пробегусь по речке. Лось на тальнике сейчас, а мороз вдарит, близко не подберешься.
Мы выбрались к груде камней напротив моего научного жилища и замерли. Тускло светилось единственное небольшое оконце, из трубы торопливо сносило ветром едва заметный дымок. Моя старая заплатанная резиновая лодка, туго надутая, была подвешена на одном из выступов кровельного настила и, раскачиваемая ветром, то и дело с противным скрипом, задевала то стену, то лиственничную колоду, на которой мы рубили дрова.
– Кажись, гости, – прошептал Омельченко, снимая с плеча карабин. – Не те ли, что меня скарауливают?
– Тебя сейчас много кто скарауливает, – тоже прошептал Пугачев. – Ты лучше пока не возникай. До прояснения.
– Это, наверное, Рыжий. То есть Кошкин, – не очень уверенно предположил я.
– Проверим? – предложил Омельченко. – Жрать охота. И спать.
– Проверим, – согласился Пугачев. – Алексей, входи первым. На основании законного хозяина. Если чужие, качай права. А мы наготове.
Я, взяв на всякий случай наизготовку ружьишко, направился к своему законному месту жительства и рывком распахнул дверь. Сидевший за столом и что-то писавший Арсений Павлович поднял голову и спокойно смотрел на меня, застывшего в дверях в довольно нелепой позе.
– Ну наконец-то, – как ни в чем не бывало сказал он. – Заждался. Утром решил подаваться на поиски. Пишу вот записку, что и как, на случай, если разминемся.
Слегка подтолкнув меня внутрь, вошли Пугачев и Омельченко.
– Здоров, Арсений Павлович, – загремел чуть ли не с порога Омельченко. – Мы его, понимаешь, хороним, а он сидит, чаи распивает. Ну и заведение ты тут основал. Не знаю, как насчет науки, а насчет нечистой силы – вагон и маленькая тележка. Мы тебе такого сейчас порасскажем…
Омельченко заткнулся на полуслове от ощутимого удара в бок, которым притормозил его Пугачев.
– Добрый вечер, Арсений Павлович, – приветливо улыбаясь, сказал он, подходя к столу и протягивая руку. – Пугачев Борис Борисович. В данный момент нахожусь здесь по служебной надобности. Если не возражаете, до утра придется потесниться. Устали, промокли. Если честно, то и проголодались. Хуже нет в межсезонье по здешним местам шастать. То снег, то дождь. Ни Богу свечка, ни черту кочерга. Чем добирались, если не секрет?
Разговаривая, Пугачев скинул свой вещмешок, поискал глазами, куда бы повесить карабин, пристроил его на гвозде у входа, снял мокрую куртку и, подавая пример нам с Омельченко, сел на нары и протянул к топившейся печке мокрые озябшие руки. Арсений как всегда помолчал, словно прислушивался или ожидал продолжения, и лишь после этой хорошо знакомой мне паузы сказал:
– Я сам тут на нелегальном положении. Хозяин здесь сейчас вот он – Алексей. Думаю, он будет не против. Как, Алексей Юрьевич, потеснишься?
– Без проблем, – буркнул я, удивляясь ненатуральной обыденности завязывающегося разговора. И это в то время, когда каждому кричать было впору о том, что произошло и происходило, тысячу вопросов друг другу задавать.
– Тогда дровишек, пожалуй, подброшу, – поднялся Арсений и, как-то неловко обойдя меня и чуть не споткнувшись об омельченковский мешок с золотом, вышел наружу.
– Ни себе хрена! – проворчал Омельченко, садясь на нары рядом с Пугачевым. – Мы его, считай, похоронили, а он здесь как ни в чем не бывало. Кто-нибудь что-нибудь понимает?
– Разберемся, – уверенно сказал Пугачев. – Алексей, тащи свои запасы. Потом возместим. И если имеется – что-нибудь покрепче. Чувствую, что мне это подземное купание боком выйдет. В зоне ничего, а здесь сразу грудь заложило, не продышусь никак.
– Если Кошкин или его компания не добрались, то найдем, – обрадовался я предлогу выйти наружу и перекинуться двумя-тремя словами с Арсением.
– Побереги свой НЗ. Кто знает, что еще будет. Мне Егор, когда я ему свою покалеченную фляжку демонстрировал, под завязку ее набулькал того самого. Сейчас мы его и приговорим. – И Омельченко выложил на стол свою заветную посудину.
