– Получилось. Расщелина там одна к самой воде выходит. Поодаль каменюками сверху обвалившимися завалена наглухо. Если особо не приглядываться, все, как полагается. Катаклизм этот обвальный, судя по всему, давным-давно получился. Глиной, песком забито, растительность кое-какая воспользовалась. Маскировочка на все сто. Только смотрю, Карай дальше продвигаться не желает. Повертелся туда-сюда, обнюхал все вокруг со старанием, сел и наверх глядит. Голос не подает, только нос морщит и ворчит еле слышно. Я его так понял: «Все, что тебе надобно, я отыскал. Теперь сам соображай, что делать». И все наверх поглядывает. А там каменюк роста на четыре моих навалено. Выше – скала сплошной стеной. На любой посторонний взгляд – ни малейшей перспективы. Полностью неживая природа. И следов никаких, хоть на карачках ползай. На камнях какие следы? А Карай уже посерьезней порыкивать стал: «Чего, дурак, пялишься? Лезь наверх и мне подмогни. Я, мол, не горный козел по таким каменюкам сигать». Ну, я и полез. А его ремнем обвязал, чтобы за собой затащить. И вот тут, Алексей, начинается вся эта хренотень, о которой рассказывай, не рассказывай, все равно в непонятки упрешься. Поэтому я тебе по-простому, как получилось. Выводы сам делай. Что меня касаемо – полное затемнение соображалки. Так что если не поверишь, обижаться не буду. В единственном числе пойду разбираться. Не разберусь – придется моей Надежде сухари сушить. А то и похужей чего нарисуется. Вплоть до попытки к бегству. Вот так вот.
Я внимательно следил за рассказчиком. Видно было, что Омельченко волнуется, переходя, судя по всему, к главной части своего рассказа. Он еще раз поднялся с места, выглянул наружу, долго во что-то всматривался.
– Смотрю, к тебе росомаха повадилась, – неожиданно сказал он, возвращаясь на прежнее место. – Не велик зверь, но лапист. Когтищи свои напечатала, плюнуть некуда. С этой животиной осторожно надо соседствовать. Пакостная зверюга, себе на уме. Предугадать, что ей в башку взбредет, пустое дело. Может годами рядом существовать без особых последствий, а может такой еврейский погром сочинить, мало не покажется. Лучше сразу отвадить, чтобы сознавала, кто здесь хозяин. А еще лучше хороший заряд не пожалеть. И местности хорошо, и тебе спокойнее. Добыча ни богу свечка, ни черту кочерга, но ненужного внимания может чересчур потребовать.
– Была у меня возможность с ней разобраться. Вовремя вспомнил, что мне ее сфотографировать надо.
– На хрена? – удивился Омельченко. – Ты же вроде по птичкам, а не по этим… Это же бандит местного значения. Нашел кого фотать.
– Арсений Павлович попросил. Для какого-то иностранного журнала.
– Ну, если иностранцам. Им, чем пакостнее про нас, тем интереса больше. Между прочим, эта самая вонючка меня и Карая чуть тогда с толку не сбила. Мы, когда по той расщелине до половины наверх вскарабкались, осматриваться стали. Я осматриваться, Карай по-своему разбираться, что, где и к чему; и разглядели между камнями, если еще повыше подняться, вроде как норка какая-то проглядывается. Дай, думаю, гляну для полной уверенности. И Карай в том же направлении беспокоится. Тут она и нарисовалась. Прямо хозяйка здешней местности. Оглядела нас, сообразила, подлая животина, что Карая я на ремне придерживаю, чтобы вниз нечаянно не навернулся, разворачивается к нам хвостом и скрывается в обратном направлении.
– В нору?
– Погоди. Оказалось, вовсе не нора даже. А скрылась она хрен знает куда, в сторону куда-то. Там, если с первого разу глянуть, сплошной бардак природы, глазом зацепиться не за что. Карай дернулся было за ней, но я держу крепко. Не хватало еще за этой ошибкой фауны гоняться. По этой причине норку я разглядывать сначала раздумал, вонь ее нюхать не захотел. Хотел уже назад разворачиваться. В самый последний момент сумел сообразить, что что-то тут не то. Не складывается со всем окружающим. Не гармонирует. Вокруг, как я уже говорил, полный бардак, а тут порядок просматривается. Вроде как прибрано. Ничего лишнего на подходе к этому углублению, которое я за норку принял. Да и Карай, смотрю, к росомахе уже никакого интереса, чем-то посторонним интересуется. В общем, смотри, что мы тогда с ним неподалеку от той норы-не-норы отыскали.
Омельченко медленно разжал кулак левой руки, и я разглядел у него на ладони сережку с довольно крупным, редкой чистоты изумрудом. Сразу вспомнился подарок Арсения, описанный в его «Полевом дневнике». Предчувствие неминуемой опасности отозвалось внутри нервным ознобом. Могильный запах завала в пещере перехватил дыхание. Голову сдавило привычной болью, а силуэт сидевшего напротив Омельченко покачнулся и стал расплываться в неразборчивое пятно. Усилием воли я постарался справиться с приступом неожиданно накатившего страха и на несколько секунд крепко зажмурил глаза, избавляясь от поплывших перед глазами кругов.
– Эй, Алексей, что с тобой? – услышал я откуда-то издалека голос Омельченко. – Тебе что, плохо?
