– Не знаю. Я бы все-таки в воду.
– А если у этой воды дна нет? Тогда что?
– Пусть тогда лежит, где лежало.
– Не вариант. Вернется – и все тогда, с концами. Он же его тащил не для того, чтобы бросить без присмотра. Так?
– Похоже.
– Что делать?
– Для меня это вопрос чисто теоретический. Был бы там, придумал бы что-нибудь.
– Думал, сообразишь. Вообще-то ты прав. Пока на месте не окажешься и в этой самой шкуре не побываешь, соображай, не соображай все равно получится не как ты хотел, а как дядя велел.
– Какой еще дядя?
– Это я для наглядности. Говорят так, когда своего тяму не хватает. Мне бы тогда первым делом задуматься, за каким лешим он ее и золото туда притащил? И куда сам подевался? От этой печки танцевать надо было. Где-то поблизости он должен был находиться. А мне эта паняга с золотишком мозги замутила до полной придури. Прятать потащил. Я когда навернулся и карабин впотьмах отыскивал, углубление нашарил. Щель или канавка какая-то. В темноте не разглядеть, но рука наполовину уходит. У меня карабин в ней как раз притулился. Панягу не затолкать, но содержимое высыпать вполне годится. А в панягу земли, камней, песку натолкал, чтобы сразу не разобрать.
– А говоришь, мозги замутило, – одобрил я омельченковскую находчивость.
– Припрет, и левой рукой пуговицы на рубахе застегнешь, – отмахнулся от моей похвалы Омельченко. – А тут еще баба зашевелилась. Поначалу, может, и показалось, только я со страху и неожиданности в такую растерянность впал, что и сейчас толком не вспомню, что делал и что из всего этого получилось. Когда я панягу на прежнее место потащил, гляжу, баба вроде как глаза открыла и на меня смотрит. А я столбом стою и на нее пялюсь. Хотел наклониться, спросить, что и как, но в следующий момент получаю в спину выстрел и лечу вверх тормашками в воду.
– Ничего себе! – удивился я неожиданному повороту событий, после которых я вроде бы не должен был видеть сидящего напротив Омельченко.
Видимо, разглядев недоверие на моем лице, Омельченко поспешил объяснить свое невероятное спасение.
– Видать, крепко за меня Надежда в тот раз молилась. Рюкзачишко у меня на спине находился. Так, обычное шмотье. Если бы не титановая фляга с согревающим. И размер-то всего во и во… – Омельченко растопырил пальцы, показывая размер. – Точно в нее этот гад шарахнул. Словно целился. В самую середку. Я тебе потом ее как-нибудь продемонстрирую. С тех пор без нее в тайгу ни шагу. Но если, Алексей, считаешь, что мне крупно повезло, то недооцениваешь реальную в те минуты обстановку. А обстановка такая: полная темень, ледяная вода и очень даже быстрое течение, которое тащит меня хрен знает куда. И не дает возможности ни на ноги встать, ни зацепиться за что-либо. Так что вскоре я полностью теряю жизненную ориентировку и надежду. И продолжается это мое подземное передвижение неизвестное количество времени.
– В каком смысле неизвестное? – снова не удержался я от вопроса, с непонятной для самого себя настойчивостью пытаясь уцепиться за несообразности в рассказе Омельченко. То и дело ловил себя на том, что верю ему и не верю. Почти так же, как это происходило у меня с Рыжим, повествовавшим о своих приключениях в поисках все того же золота. Омельченко я верил больше. Почти полностью верил. И в то же время что-то удерживало меня от окончательного, безоговорочного доверия. Какая-то неуверенность чувствовалась в его голосе. Словно он не знал, о чем говорить дальше, с трудом вытягивал наружу нить своего рассказа.
– Неизвестное, потому что неизвестное. Ты его будешь считать, когда провалишься неизвестно куда и без понятия, что в конце окажется? Хотя конец очень даже ясно и близко мне тогда обозначился. Все, думаю, отгулял ты, Петро, свое на этом свете. А тот, другой свет, видать, не свет, а полная противоположность – темень, в глотке вода, холод, как в проруби, и никакой возможности хоть за что-то удержаться. Спрашиваешь, как я в таком случае живой оказался и перед тобой сейчас нахожусь? А вот хоть убей, до сих пор без понятия. Где-то на этой смертной дорожке еще об камень головой дополнительно приложился и все – полностью в отключке. Так что вот тебе неизвестное…
Очнулся – солнце на исходе, от заката все, как сейчас помню, красное: небо, горы, каменюки вокруг, вода, в которой я частично расположился. Так что, сколько я в отключке находился, сколько меня эта подземная речка как мешок с говн…м неизвестно куда волокла, подсчитать только приблизительно пришлось. Учитывая, что вышли мы с Караем на поиск, как только рассвело.
– Ничего себе, – сочувственно пробормотал я.
– Думаешь, на этом все мои происшествия закончились? – криво усмехнулся Омельченко и снова оглянулся на дверь.
– Думаю, вряд ли.
