Брам вроде хотел что-то сказать в ответ, но его толстые щеки не шелохнулись и рот не захотел открываться. Василиск чуть приподнялся и ударил его кулаком по лысой голове. Брам свалился под стол. Все, кто видел это, расхохотались. Дима промолчал, он пожалел Брама, всё-таки толстяк был одним из их команды. Впрочем, через пару секунд тот поднялся, как ни в чём не бывало.
Вернулась Катрина с восемью кружками пива в руках и ловко расставила их на столе, ничуть не расплескав. Она снова одарила Василиска легкомысленной улыбкой и едва заметно кивнула головой в сторону двери, ведущий в подвал. Этого намёка было достаточно, чтобы он поднялся, и покачиваясь, как на палубе в шторм, пошёл за ней.
– Скоро вернусь, у меня одно дело, – подмигнул он Диме.
– Не забывай, нам сегодня в море, а оно неспокойно!
– За меня не беспокойся, – обиделся Василиск.
За него и в самом деле можно было не беспокоиться, он в любом состоянии чувствовал себя на корабле, как дома, белкой карабкался по вантам, уверено стоял у штурвала, ловко бросал гарпун. Чего нельзя было сказать о некоторых других из его команды, например о Браме. И ясно – как они могли удержаться, если сегодня всё почему-то за счёт заведения!..
Он пододвинулся ближе к маленькому окошку в бревенчатой стене. Несмотря на сильный снегопад, в небе виднелись сиреневые очертания луны. В такую погоду в море выходят только сумасшедшие или те, кому нечего терять. Или те, у кого есть тайная цель, такая, что надо уйти незамеченными, желательно в тёмную, снежную ночь. Все эти определения точно подходили к его команде. Поэтому и метель была им на руку, и луна очень кстати – иначе пришлось бы на судне работать на ощупь. До полуночи оставался всего час – скоро, совсем скоро они поднимут якоря и отправятся наперекор шторму туда, где за каменными стенами никогда не наступает день.
Его толкнули в плечо – седой слепой старик протягивал ему свою лиру.
– Спой, Дождь! – кричали ему с разных сторон, – спой нам песню ветра!
Ему не хотелось привлекать сейчас к себе внимание, но отказаться, зная настойчивость собравшей здесь компании, он не мог. Они восприняли бы его отказ как неуважение. «Ты что, – сказали бы они ему, – пойдём-выйдем». Он, в общем-то, не боялся выйти с любым из местных, но конфликт был бы некстати, да и почти все здесь с некоторых пор считались его хорошими приятелями. Хотя в этой компании нормальная драка не имела ничего общего с серьёзной ссорой и редко приводила к испорченным отношениям. Во-вторых, он обидел бы слепого старика, который предлагал ему свой собственный инструмент, служивший ему не один десяток лет. И он с поклоном принял лиру под всеобщие одобрительные возгласы.
– Давай, Дождь, – кричали ему, – сделай, как ты умеешь! Песню ветра спой!
Дождавшись тишины, он легко тронул струны, проверяя, должным ли образом настроено. Всё было правильно, старик знал своё дело. Пальцы словно сами по себе приступили к привычному делу, наполняя помещение старинной мелодией. Проиграв вступление, он негромко запел. Пока он пел, все молча слушали его, сохраняя почтительную неподвижность. В старинной песне рассказывалось о непростой судьбе агриокского рыбака, обречённого всю жизнь бороться с суровым нравом моря, потому что ундины поднимаются на поверхность только в шторм. И днём, и ночью он под напором шквала, с сетями и гарпунами качается на волнах на ветхом судне, чтобы выловить хвостатую женщину или найти смерть в морской пучине. И если корабль не разобьётся о скалы и не напорется на рифы, то рыбак вернётся домой живой со скромным уловом или с пустыми руками, проведёт день в таверне за кружкой пива, проспится и снова выйдет в море. И рано или поздно его ждёт один конец – гибель в бушующих волнах или вечные скитания по дну морскому в компании полюбившей его ундины.
