Потом они оба выпили по "сотке" на кухне у футболиста, закурили, и тот рассказал, как опера проводили обыск.
-- Что я им мог сделать? -- оправдывался футболист. -- Если бы нашли чего, так я бы не подписал. А так -- всё равно кто другой подписал бы.
-- Я на тебя не в обиде, -- сказал Арсений. -- Не ты, так другой -- им без разницы.
-- А если деньги пропали, так я не видел. Я же не присматривался, кто и что делал. Там такое творилось: следы крови искали. Говорили, что ты ... Ну, одним словом... Давай ещё по "сотке".
Они выпили ещё, и Арсений сказал:
-- Ты про деньги молчи. Не надо их злить.
-- Могила, -- заверил футболист. -- С этими деньгами просто беда: в банк положишь -- не отдадут, дома оставишь -- украдут. Так лучше их через горло пропустить, -- и он щёлкнул себя пальцем по кадыку. -- Ну что, махнём ещё по одной?
Арсений не возражал, хотя пить ему и не хотелось. Нет, он пил не оттого, что украли все его деньги. И не оттого, что он не предусмотрел такой возможности. Он пил с соседом потому, что тот был на данный момент единственным в мире человеком, который по-своему сочувствовал Арсению.
Когда бутылка была допита, Арсений вернулся к себе.
После водки хотелось есть, и он сварил немного рожек с постным маслом -- всё, что оставалось в квартире из продуктов. Потом поел, хватая горячее, обжигаясь до слёз. И стал собирать по шкафам пустые бутылки. Их было немного: штук десять, разных, покрытых пылью и паутиной. Потом Арсений спустился в подвал под домом, взял там банку с консервированными огурцами и ещё одну, поменьше, с яблочным вареньем. По углам нашлось ещё с десяток пустых бутылок. Арсений перенёс всё это в квартиру, помыл бутылки и сложил их в пакет. Посмотрел на себя в зеркало, небрежно побрился электробритвой и пошёл в гастроном.
Ему повезло: бутылки принимали. И на полученные за них деньги он купил полбатона хлеба, два пакетика чая и пачку "Примы".
Дома он сложил покупки в буфет, достал ящичек с инструментами и принялся ремонтировать дверь. Потом собрал разбросанные по квартире вещи: не очень аккуратно, с большего. Наводить порядок основательно не было никакого желания.
Покончив кое-как с делами, он сел на кухне за стол и закурил.
"Что я сделал в этой жизни не так? -- думал он. -- За что мне всё это?"
И не находил ответа.
"А может, лучше умереть?"
И он стал думать о том, что случится, если он вдруг умрёт. Что произойдёт с миром, с людьми, с Миколой, с соседом-футболистом?
"Заплачет ли кто-нибудь по мне?"
И выходило, что заплакать будет некому.
Так он просидел долго, куря сигареты и страдая от одиночества. Даже в подвале -- в смысле, "на сутках" -- было легче: скучать не давали ни менты, ни сокамерники. Когда начало темнеть, Арсений заварил чай, поел сначала хлеба с огурцами, потом хлеба с вареньем и, раздевшись, лёг в постель. Но уснуть не мог: ворочался с боку на бок, сбивая простыню в комок.
А потом пришёл чёрный человек. Он был одет в матросскую шинель и зимнюю шапку, завязанную под подбородком. Он подошёл к шифоньеру и стал рыться на полке, где раньше хранились деньги.
"Ройся, ройся, -- думал Арсений. -- Там тебе ничего не обломится".
Немного погодя, Арсений потихонечку встал, подошёл к человеку сзади и решительно спросил:
-- Что вы здесь делаете?
Человек начал медленно поворачиваться всем телом, и его лицо стало постепенно открываться, словно проявляясь в деталях. Это было настолько страшное лицо, сплошь покрытое послеожоговыми рубцами, с мёртвыми, неподвижными глазами, что Арсений в ужасе проснулся.
В ушах стоял писк, какой иногда улавливает приёмник в радиоэфире, в том диапазоне, где нет сигналов передающих станций. И ощущение реальности происходящего, не вызывающее сомнений во время сновидения, перенеслось в объективный мир и не покидало Арсения.
-- Кто здесь? -- громко крикнул он и включил светильник на стенке.
В квартире никого не было, но это не могло обмануть Арсения. Он знал, что всё происходило не во сне, а на самом деле.
Дверка шифоньера была распахнута настежь.
Арсений встал с постели, зажёг во всех комнатах свет и стал отчаянно креститься. Он хотел прочитать молитву, но вдруг вспомнил, что не знает слов. Тогда он разыскал на полке Евангелие жены, нашёл Нагорную проповедь и принялся повторять "Отче наш". Но беспокойство не проходило. Ужас незримо присутствовал рядом, словно играл с Арсением в прятки.
Немного осмелев, Арсений подошёл к открытой дверке шифоньера и стал заглядывать на полки. На той из них, где раньше хранились деньги, в самом уголке, в небольшой щёлочке между стенкой и самой полкой он увидел обручальное кольцо. Арсений, подавляя страх, двумя пальцами осторожно взял его. Несомненно, это было чьё-то чужое кольцо. Но как он не заметил его вчера? И чьё оно? Арсений одел его на безымянный палец правой руки и писк, до сих пор звучавший в ушах, прекратился.
"А может, это моё?" -- снова подумал Арсений.
Да, несколько лет назад его обручальное кольцо потерялось неизвестно где. Но ведь эту полку осматривали тысячу раз, да и менты, наверное, с усердием обыскали.
