И та опять равнодушно уткнулась в бумаги на столе: мол, своих забот -- полон рот.
"Будь, что будет", -- подумал Арсений и выбросил всё это из головы.
Была весна, и хотелось одного: просто тихо ходить по улицам, по набережной. Смотреть, как рыбаки ловят мелочь, как пацаны катаются на велосипедах, как молодые мамы возят в колясках своих детей. Хотелось раствориться, затеряться среди людей. И никого не трогать, и чтобы тебя никто не трогал.
Каждый день Арсений с утра выходил в город и просто гулял, забывая про все свалившиеся на него невзгоды. Он больше не пытался как-то воздействовать на ситуацию: слаб человек перед несокрушимой мощью судьбы. Он решил: самое большое, что можно сделать -- это терпеливо ждать. Прав был прокурор -- может, не стоило его бить?
"Если бы случилось преступление -- этого невозможно было бы скрыть, -- думал Арсений. -- Скорее всего, они уехали по своей воле. И вернуть их можно тоже только по их желанию: насильно мил не будешь".
Конечно, Беларусь -- не Чечня. Здесь рабами не торгуют. Хотя отморозков тоже хватает. Но очень уж хотелось Арсению верить, что Аня и Оля живы и здоровы. Остальное -- не так важно, остальное -- наладится. Перемелется -- мука будет. Надо только терпением запастись...
В один из таких тёплых солнечных дней он вернулся домой пообедать, поднялся на второй этаж, вынул из кармана ключ и стал открывать дверь. Как только она открылась, откуда-то сверху, с лестничной площадки в два прыжка спустился высокий омоновец и схватил его за руку. Арсений попытался дёрнуться, но омоновец сказал:
-- Прикую наручниками к батарее.
Вслед за омоновцем с верхней площадки спустились три женщины: судебный исполнитель и свидетели-понятые.
Арсению стало очень стыдно и неудобно.
-- Будем описывать вещи, -- сказала судебный исполнитель.
-- Не надо, -- сказал ей Арсений. -- У меня есть деньги.
Омоновец уверенно потеснил Арсения сначала в прихожую, потом на кухню. Женщины вошли следом.
Дрожащими руками Арсений отсчитал нужную сумму и положил на стол.
-- Давно бы так, -- сказала судебный исполнитель.
-- Я не виноват, -- пытался оправдаться Арсений, если не перед исполнителем, так хоть перед свидетелями.
-- Никто не виноват, -- сказала исполнитель, -- а платить надо.
Свидетели безучастно наблюдали за происходящим: им было всё равно, кто виноват, а кто не виноват.
Потом, когда все "гости" ушли из квартиры, Арсению стало совсем плохо: сердце зажало в тиски так, что невозможно было вздохнуть.
"Только бы не умереть сейчас, -- мелькнула мысль. -- Микола в отъезде, кто похоронит?"
И он стал думать о том, кто его похоронит, когда он умрёт. Выходило, что кроме Миколы -- некому.
Потом боль немного отпустила, но Арсений продолжал думать о смерти. И странное дело: он её не боялся. Он думал об этом возможном событии, как о чём-то привычно-бытовом, как о посещении магазина.
"Надо бы купить про запас гроб и остальное, пока есть деньги. Да и заначку какую оставить, чтобы не говорили потом всякие стыдные вещи".
Гроб он не купил, но сто пятьдесят долларов новыми, хрустящими купюрами положил в шифоньере на видном месте, завернув в чистый листок бумаги. На листке написал: "На похороны". Эти деньги он решил не трогать ни под каким предлогом.
Приготовления к своим собственным похоронам, как ни странно, успокоили его. Боль прошла окончательно и не мешала Арсению продолжать думать о том, что будет после смерти, кому останутся вещи и квартира.
"Напишу завещание на Миколу. А там уже и без меня всё решится", -- думал Арсений
Он решил сделать это завтра, не откладывая, и полез в ящик антресолей, где лежали всякие хозяйственные бумаги: ордер на квартиру, справки и квитанции. Вместе с бумагами выпала старая, пожелтевшая фотография, на которой он сам стоял среди участников хора младших классов. Совсем маленький мальчик с огромными, живыми глазами. Это было так давно, так далеко и так прекрасно. Тогда у него было всё.
Арсений вдруг отчётливо вспомнил: они пели песню про ласточку, солнышко и кузнечика.
Арсений вышел на балкон. Было тепло, и где-то на пустыре стрекотал кузнечик. Синий вечер опускался на землю, постепенно растворяя грубые очертания предметов, придавая им неповторимое очарование. Под балконом шумели дети. Это была жизнь, именно жизнь, и она притягивала, привлекала к себе какой-то загадочностью, непонятностью и таинственностью.
Кто-то сидел на скамеечке у подъезда, смеялся и шутил.
-- Серёжа, Серёжа, -- мать звала мальчика домой.
-- Ма, ещё немножко, -- просил Серёжа.
Мальчик пел в хоре. Он не смотрел на дирижёра, он не смотрел никуда. Он жил в другом мире, он жил в прекрасной песне вместе с ласточкой, солнышком и кузнечиком. Даже когда хор умолк, мальчик продолжал беззвучно петь, шевеля губами. Прекратить петь для него означало умереть. Он не мог умереть. Он так любил эту жизнь! Любил потому, что в ней были и ласточка, и солнышко, и кузнечик.
2.26.
Однажды днём, часов около двенадцати, к Арсению снова пришли "гости". Услышав звонок, он крикнул из кухни:
-- Входите.
Вошли мужчина и женщина средних лет.
