Доставая бумажник, я ненавязчиво продемонстрировал и пистолет. Это так, чтобы лишнее не думалось. Например, чтобы не возникало желания позвонить дружкам на берег и сообщить о жирном лохе.
– Премного благодарен, сеньор.
– Ничего. Не за что…
Сходни поскрипывали под ногами… им, наверное, лет сто, не меньше. Пахло рыбой… но не гнилой, а свежей, морской. У сходен терлись боками старые, облезлые лодки, хозяева которых не ходят больше в море, а сидят в тенечке и цедят кружку кофе или rose, розовое вино, целыми часами. Италия…
Я был чужим, но одновременно – возможным источником денег. И потому смотрели на меня одновременно и с опаской, и оценивающе. Я же медленно поднимался вверх по улице, которая была круче любой лестницы и на которой встарь с трудом расходились два груженых осла.
Наконец одна тетка решилась.
– Эй, сеньор…
…
– Не желаете ли комнату? Совсем недорого, десять миллионов в день. А мой сын покажет, где ловится рыба…
Я улыбнулся. Наверное, получилось это плохо, но тем не менее.
– Я ищу капитана Валлардо, почтенная сеньора. Дарио Валлардо.
Надо было видеть, какие у нее стали глаза. Равнодушные и пустые. Эти люди жили не одну сотню лет в обстановке феодальной раздробленности, феодалы менялись один за другим. В этих условиях народ, который, в общем-то, никогда не был единым, научился делить людей на своих и чужих. Своего здесь никогда не выдадут, ни полицейскому, ни чужаку.
– Дарио Валлардо, сеньора.
– Никого не знаю с таким именем…
– Да? А я думаю, знаете…
Я достал бумажку в пять швейцарских франков, написал на ней кое-что.
– Когда вы встретите того, кого не знаете, покажите ему это, и он поймет. Берите, ну же.
Жадность пересилила – и тетка хватанула купюру. Туристов сейчас немного – бандитов намного больше, по всему Средиземному морю. Не время сейчас для туризма.
– А пока, сеньора, я хотел бы перекусить. Не подскажете хорошую тратторию?
– У Массимо вкусная рыба.
– И где это?
– Вы прошли, сеньор. Над входом – висит бочка.
– Премного благодарен…
У Массимо я заказал жареного окуня, обычное блюдо рыбаков. Народ тут собрался темный, у многих оружие. Контрабандисты, переправщики на материк, в общем, те, кому чужая шейка копейка, а своя – рупь. После того как европейское единство приказало долго жить, осколки Европейского союза поплыли каждый своим путем, возвращаясь в то состояние, в каком они были до ЕС. Кстати, это не так и плохо. Италия раскололась на пять частей – отделились Сицилия, север (Падания), Венеция и Тироль – регион, который до Первой мировой принадлежал Австро-Венгрии, и итальянского тут было очень мало. Этого можно было ожидать: когда после Второй мировой был референдум о сохранении монархии – семьдесят процентов в промышленном Милане сказали «нет» монархии, а семьдесят процентов на юге сказали «да». Из всех частей Италии мне больше всего нравился юг… Сицилия, и собственно Италия, оставшаяся без своего промышленного Севера. Неспешная жизнь, виноградники и палящее солнце, разваливающиеся памятники вечного Рима и всепроникающая, возведенная в абсолют коррупция. Красивые женщины – количество красоток в Италии возведено в степень, правда, попытка познакомиться с девушкой может закончиться добрым зарядом дроби в брюхо от отца или брата. Дробовик или (чаще всего) автомат Калашникова, купленный на черном рынке (обычно из Ливии, бывшей итальянской Триполитании), припрятан у каждого фермера, и при необходимости он будет пущен в ход. Чиновники приезжают затем, чтобы откушать вина, получить положенную мзду и отъехать обратно в Рим… а те, кто задерживается, тоже получает положенное. Те, кто в Германии и некоторых частях Франции терроризирует города и пригороды, орет «Аллах Акбар» и выдвигает требования, – здесь это рабы. Рабство в Италии официально не восстанавливалось, но по факту оно есть, особенно много рабов на Сицилии. К исламу здесь относятся с пониманием – религия рабов, предоставляют время на намаз. Рабы пасут скот, работают по хозяйству, бежать особо некуда – куда сбежишь с полуострова, а особенно с острова. В этом смысле итальянцы отличаются здоровой крестьянской сметкой и зубодробительной логикой, переспорить которую просто невозможно. К белым людям – таким, как я, – здесь отнесутся с уважением, накормят, сдадут комнату, если деньги есть. Только за город выходить не надо – пропадешь, а твои туфли потом будет донашивать какой-нибудь крестьянин. Или, поцокав языком и посетовав на бесполезность, отдаст донашивать одному из своих рабов…
Загорелый невысокий человек «к пятидесяти» шагнул через порог, оглянулся, увидел меня. Искоса рассматривавшие меня местные бандерлоги поскучнели и отвернулись: не светит. Если я в гостях у одного из своих – трогать меня нельзя…
– Капитан… – поднялся я навстречу.
