«Большая серьезная работа» выражалась в предоставлении материалов уже стратегического характера. Конечно, сложно было сиюминутно определить их ценность, верно спрогнозировать степень актуальности полученной информации. Это мы сегодня понимаем, что отправленная в январе 1937 года информация Зорге о том, что немцы начнут войну против Советского Союза не ранее чем через четыре-пять лет, оказалась верной, а тогда… Впрочем, и тогда эти данные были доложены высокому руководству в спецсообщении[424].
Что же до обещания Зорге «ударить политически по отклонениям» Центра, то можно по-разному трактовать его. Следует лишь помнить, что наш герой не был оторван от своей эпохи. Наоборот, он был ее порождением, воплощением, инструментом. В чем-то идеальным (во всяком случае, в своем стремлении к светлому будущему), в чем-то – нет, но плотью и кровью своего времени. И время поступало с ним по своим законам: «ударить» по Центру Зорге никто не дал бы, а самого его спасали от смертельного удара только удаленность от Москвы, нелегальное положение да нежелание выполнять приказы начальства, если он считал их неверными. В Центре же как раз в это время задумались о том, не засиделся ли «Рамзай» в Токио и не пора ли с ним разобраться дома. В отправляемых резиденту письмах Урицкий, в бытность свою «директором», и начальники рангом пониже трогательно, порой как ребенка, успокаивали Зорге, называли его подозрения в недоверии «плодом печального недоразумения», выражали ему поддержку («ни к кому из наших работников нет такого уважения и теплого отношения, как к Вам») и в феврале 1937 года пообещали, что «Рамзай» и «Фриц» будут награждены «высшей наградой». Такое радение за агента могло бы вызвать уважение или даже умиление, но…
Одновременно этими самыми же людьми разрабатывался вопрос о замене Зорге Гюнтером Штайном и создании в Японии разведывательной сети из японцев зарубежного, прежде всего американского происхождения[425]. Вот только непонятно, кто бы этими японцами руководил. В свое время и против Штайна, и против Зорге выступил бдительный Лев «Борович», написавший пространный донос о связи первого с Карлом Радеком. Для связного Зорге, примерно представлявшего, что происходит в Москве, это в значительной мере был способ самозащиты. «Борович», сам бывший когда-то секретарем Радека, уже знал, что 30 января тот был приговорен к десяти годам лагерей (заключения он не пережил)… Высказывая в отношении Штайна и Зорге «сомнения политического характера»[426], он безуспешно пытался таким образом очиститься и прикрыться доносом как щитом.
Вне зависимости от сомнений «Боровича», Покладока, Урицкого и всех остальных, другого «Рамзая» у Разведупра не было. Отношение к нему в «Шоколадном домике» дошло до уровня раздвоения сознания. В апреле 1937 года в Москве был составлен подробный отчет о получении с помощью «Рамзая» материалов по освещению секретных переговоров Японии и Германии и заключению Антикоминтерновского пакта. Анализ этот оказался невероятно противоречивым. С одной стороны, «Рамзай» был назван «ценным источником», с другой – доклад рекомендовал «пользоваться им… с сугубой осторожностью». Как это можно совместить, никто не понимал, и рискнувший принять то или иное решение, сам оказывался на краю пропасти. Да, было признано, что в ходе ведения переговоров Зорге прислал массу ценных материалов, полученных от полковника Отта, посла Дирксена, крупного германского коммерсанта Хака (возможно, связанного с разведкой) и других важных информантов. Но при этом особо отмечалось, что Зорге ничего не было известно о секретном протоколе, прилагавшемся к Антикоминтерновскому пакту, а также о некоторых других важных деталях переговоров. Руководителями советской разведки это было истолковано как возможная сознательная дезинформация Зорге со стороны Дирксена и Отта, что не соответствовало действительности, хотя бы потому, что в расчет не принимались такие простые вещи, как возможная неполная информированность самих Дирксена и Отта и ряд других факторов[427].
