14 декабря временно ставший во главе Разведупра старший майор госбезопасности Семен Григорьевич Гендин (его расстреляют в феврале 1939-го) представил Сталину обширный доклад о военно-политической обстановке в Японии. Сведения для доклада были собраны «источником, не пользующимся полным нашим доверием, однако некоторые его данные заслуживают внимания». Гендин аккумулировал в докладе сведения, полученные Зорге от Отта, и сделал важный, пусть и несколько обтекаемый вывод о том, что «выступление Японии против СССР может последовать в непродолжительном будущем», хотя положение Японии, и без того сталкивающейся с огромным количеством проблем, в таком случае обострится еще больше. Многостраничная записка Гендина была наполнена точнейшими деталями, ссылками не только на мнение Отта, но и на данные из японского правительства (!), полученные от Одзаки (для Сталина – «хорошо осведомленный японец-журналист») и британского военно-морского атташата в Токио (здесь, скорее всего, постарался Мияги или Вукелич). В докладе сообщалось об изменении планов японского Генштаба по ведению войны с СССР, включая детали оперативно-тактического характера (материалы были получены от Отта), и давалась оценка реальности этих намерений. Наконец, Зорге, ссылаясь на свой разговор с внуком князя Сайондзи – последнего из пожизненных тайных советников императора и бывшего премьер-министра, предупредил Москву о том, что в Токио ведутся «серьезные разговоры» о «сепаратистских настроениях» командующего ОКДВА маршала Василия Блюхера. Настолько серьезные, что японцы планируют, в случае начала войны с СССР, заключить с ним сепаратный мир на Дальнем Востоке. Несмотря на то, что «разговоры» в Токио можно было считать слухами и, во всяком случае, необходимо было дополнительно проверять, для Сталина, чрезвычайно обеспокоенного возможностью возникновения в СССР «заговора маршалов», такая информация являлась исключительно ценной – он мог интерпретировать данные Зорге по собственному желанию.
Хотя Гендин дал осторожное предисловие относительно «не полного доверия» к источнику, Сталин отнесся к полученной информации если и не с доверием, то с полным вниманием. Свидетельство тому – резолюция, которую он ставил только на исключительно ценных и важных для него материалах: «Мой архив. И. Ст.» [417]. Кажется, что оба – и Гендин, и Сталин понимали: недоверие к источнику, скорее всего, является «перегибом на местах», и оба – один подавая доклад, а второй принимая его – совершали странный и страшный ритуал соединения внутреннего понимания истинности информации, а значит, искренности источника, с демонстрацией официального недоверия к нему.
Тем временем разгром военной разведки, в том числе ее японского направления, продолжался. Летом 1938 года были арестованы, но чудом выжили японоведы Александр Клётный и Владимир Константинов – последний принимал активное участие в курировании группы «Рамзая» и хорошо знал его лично. Следом взяли заместителя начальника 2-го отдела Разведупра, уникального специалиста Павла Дмитриевича Шленского – его расстреляли через два года. 20 ноября 1938-го уволили со службы, а через 11 месяцев арестовали испытывавшего острую личную неприязнь к Зорге майора Михаила Сироткина. Уже через два дня последний, признавшись в работе на японскую разведку, сообщил, что выдал ей сведения о резидентуре «Рамзая». 17 января 1940 года Сироткин собственноручно подтвердил эти показания о передаче этой информации, дав развернутую характеристику Зорге. В ней он отметил, что лично видел его один-единственный раз в жизни, но по сообщениям Римма знал, что в Шанхае некоторые представители местной германской колонии называли Зорге «сомнительным немцем из Баку». По данным же Бронина, продолжал Сироткин, «Рамзая» вполне можно было отнести к «правым уклонистам», а жена радиста токийской резидентуры и вовсе – «белогвардейка из Шанхая», а значит, верить нельзя никому [418].
Таким образом, нелегальный резидент военной разведки в Токио, материалы которого в это же самое время докладывались высшему руководству армии и страны под псевдонимом «Рамзай» или, в крайнем случае, за подписью «Ика Зонтер», стал известен следователям НКВД под своим подлинным именем и со многими деталями биографии.
28 октября 1940 года над Сироткиным состоялся суд, который проходил совсем не так формально, как это практиковалось в 1937–1938 годах. На заседании обвиняемый обратил внимание судьи на свои заслуги в деле «изобличения» Зорге, отметив: еще с 1935 (!) года «неоднократно писал доклады Наркому внутренних дел о РАМЗАЕ… писал о том, что он является двойником… доказал, что РАМЗАЙ двойник и его оставили как двойника».
