Сироткин, как и большинство его коллег, за исключением Клётного и Константинова, был приговорен к расстрелу. Однако ему повезло. Через две недели его приговор оказался пересмотрен, и высшая мера заменена пятнадцатью годами лишения свободы[419]. Отсидев одиннадцать из них, Михаил Иванович Сироткин вышел на свободу. За это время он написал 33 заявления об ошибочности приговора и отказался от всех своих ранее данных показаний (как и Клётный, и Константинов). Проверка военной прокуратуры, проведенная в 1954 году, подтвердила невиновность Сироткина. Он был реабилитирован и благополучно дожил до 1964 года, когда Рихард Зорге, «изобличению» которого он отдал столько лет и сил, стал Героем Советского Союза. За 25 дней до публикации указа о награждении Зорге Сироткин подал в руководство ГРУ докладную записку, где рассказал, что следователь требовал от него признания в том, что «Рамзай» был шпионом. Сироткин упорствовал и на два месяца был направлен на «обработку» в страшную Сухановскую тюрьму, после чего подписал все требуемые показания[420]. О том, почему он до этого на протяжении пяти (!) лет так усердно пытался уничтожить Зорге, бывший заключенный не стал распространяться.
Обилие показаний, данных на Зорге его бывшими коллегами, неизбежно привело к тому, что 28 февраля 1939 года в ГУГБ НКВД СССР было заведено дело № 21304, в котором были собраны эти и другие сведения. Мнение расстрелянных «шпионов» Урицкого, Артузова и Карина о том, что Зорге является «безупречным работником, самым лучшим резидентом, достойным… по меньшей мере, ордена», в данном контексте звучало обвинением ему[421]. Ведь хвалили и представляли к награде сами «бывшие шпионы». У чекистов теперь было сведений о Зорге едва ли не больше, чем у его новых начальников и коллег. Они точно «знали», что он является германским агентом. Но, как мы уже убедились, «Рамзай» был нелегальным резидентом, слишком независимо относившимся к тем или иным распоряжениям Центра, в том числе относящимся к вопросам его возвращения в Москву. И это была единственная причина, по которой он не мог быть немедленно отправлен в тюрьму.
Хотя Зорге не мог знать точно, что происходит в Москве, кто из его бывших начальников и коллег арестован, кто дает на него показания, а кого уже и нет на белом свете, но по неровному тону сообщений Центра, постоянно меняющемуся стилю, а главное, по все более и более запутанным указаниям, претензиям, невнятным заданиям он, конечно, догадывался, что происходит что-то сильно мешающее работе и взаимопониманию. «Рамзай» был взвинчен, доведен до крайних степеней бешенства и отчаяния еще и из-за необходимости контактировать с «Ингрид» – Айно Куусинен, ничего не смыслившей в разведке, но пытавшейся давать советы резиденту, из-за перебоев со связью (радио то работало, то нет), что сводило на нет многие усилия по добыче ценной информации, из-за того, что ему формально были запрещены контакты с местными японцами (а как работать нелегальному резиденту?), но главное – из-за необоснованных подозрений, которые он очень остро чувствовал.
1 января 1937 года он направил короткую радиограмму о «тяжелом кризисе в воздушном сообщении», то есть в радиосвязи, и попросил Москву прислать второго радиста, чтобы улучшить ситуацию [422]. Одновременно Зорге выразил свое возмущение в другом, большом письме, адресованном руководству и переданном через Анну Клаузен «Боровичу», особо акцентировав внимание на том, что видит у Центра «тягчайшее недоверие и подозрение, выражаемое старому члену объединения и фирмы, ведущему большую серьезную работу». Вместе с письмом, адресованным в «Шоколадный домик», Анна передала «Боровичу» послание, предназначенное ему лично. Из этого, второго, письма видно, что Зорге полностью доверял коллеге и не стеснялся в выражении перед ним своих самых сокровенных мыслей, делая это, видимо от переизбытка эмоций, путано и косноязычно: «Почему люди дома делают мне всегда такие мелкие дрянные свинства? Откуда это непостижимо гнусное, характерно грязное и политически просто троцкистское недоверие и подозрение против меня? По крайней мере, не надо мне этим бить в спину, если я здесь по горло в грязи и так и так из-за разорванной связи просто не знаю, мужик я или баба. Если я когда-нибудь вернусь домой из этой страны, можешь быть уверенным, что я туда ударю, а именно политически (так в документе. –
