— Ну, хватит молоть, про что не следует, — одернул его мужчина, — расскажи-ка лучше что-нибудь про пчел. Страсть как люблю слушать про этих мух.
— Вы где учились пчеловодству, Фома Иванович?
— Мой прадед, дед и батько были пчеларями. И я с детства перенял у них все тайны этого ремесла.
Женщина принесла квасу. Глаза у нее синие и чуть-чуть грустные. Губы сжаты и застыли в загадочной улыбке.
— Ступай, Фаина, до хаты. Мы побалакаем с человеком. После родов не может поправиться.
Она посмотрела на меня, как будто хотела что-то спросить, но не спросила, повернулась и пошла.
— Сидайте, — предложил он любезно, смахнув рукой опилки с толстого чурбака.
Мы сели, и человек с больной рукой тоже примостился рядом. Помагайбо положил руки на колени и глубоко вздохнул.
— Шершни нас замучили. И откуда они взялись, гады? Здоровенные, по воробью.
— Так уж и по воробью?
— Ей-богу! Иду как-то по пасеке, смотрю: сидит один шершень у летка. Желтый, как семенной огурец. Глазами ворочает, как филин. Страшно подступиться. У меня аж мороз по шкуре пошел. Покажется пчела — он хап ее в рот и жует, ворочая челюстями, как жерновами. Такому сунь палец в рот — откусит. Я — к другому улью… И там такой же, если не больше. Ну, думаю, теперь хана пчелам. Наломал веник из прутьев и начал было их сшибать. А они за мной. Хорошо, что поблизости чья-то лошадь паслась. Вскочил — и в село. Прямо к пожарке. Так, мол, и так, дорогие пожарнички, выручайте, хлопчики, если вам жаль колхозную собственность. Ну, ясное дело, шофер надел шлем на голову, заскочил в кабину, нажал на педали и сколько духу — на пасеку. Хлопцы быстро размотали шланги, включили насосы на все атмосферы и стали понужать водой по шершням.
— Здорово!
— Что вы! Эти шершни потом переключились на цыплят. Рядом птичник стоит, так они всех цыплят прикончили. До единого. Ужалит — из цыпленка дух вон.
Я смотрел на него изумленными глазами. Развлекает меня Помагайбо или издевается? Его лицо светилось искренностью чувств. Он верил своим словам.
— Что ты врешь, Фома Иванович! — не выдержал сосед с больной рукой. — На цыплят напал мор, болезнь куриная…
— Ну, болезнь так болезнь. Я спорить не собираюсь, — мягко согласился Фома Иванович. — А со стрекозами что было? — продолжал он. — Налетели с озера. Миллионы! Зеленые, синие, голубые — залюбуешься. Шелестят крыльями, как будто они у них из целлулоида. Каждая стрекоза по четверти. Как начали шерстить пчел, — жутко смотреть. Я на велосипед — и в деревню. Собрал всех охотников — человек двадцать. У каждого по два патронташа через плечи. Я впереди всех, как командир. Открыли такую пальбу по стрекозам, что с поляна пасеку прибежали трактористы: уж не война ли? Всех хищных насекомых перестреляли. Потом целую неделю под ногами земля шевелилась от недобитых стрекоз.
Я молчал. Стрекоз иногда отпугивают от пасек ружейными выстрелами, но то, что рассказал Помагайбо, было явно преувеличено.
— Нельзя ли еще квасу? — попросил я.
— Почему нельзя? Можно.
И снова пришла его миловидная жена с кувшином в руках.
— Фома Иванович! — назвала его по имени, отчеству. — Ты бы хоть постеснялся чужого человека.
— А я что? — нахмурил он брови.
— Да больно заговариваешься. Неудобно.
— Вру я, что ли?
— Немножко сбавлял бы.
— Не мешай. О деле рассуждаем.
— Смотри, потом будешь сам каяться.
— Вот глупая жинка. Чего ты привязалась? В чем каяться? Я никого не оскорбил, сидим тихо, мирно.
Он закурил и начал пускать кольца.
— Да. Со щурками была история еще краше. Птица эта осторожная, и ружьем ее не возьмешь. А пчел губит нещадно. Думал я, думал: что делать? И вспомнил, что старые пчеловоды советуют ловить эту птицу в сети или на удочку. Ну, погоди ж… Пошел к рыбакам, собрал сети и удочек штук двести. Сети расставил вокруг пасеки, а удилища вокруг ульев воткнул в землю. На каждый крючок насадил по трутню. Сам спрятался за куст. Наблюдаю. Летит щурка — и хлоп в сети, попалась. И иная проглотит трутня вместе с крючком и висит, трепыхает крыльями. Вот так избавился. Сейчас добро. Никто не беспокоит. Правда, кое-где муравьи появляются…
Ну, думаю, теперь о муравьях начнет… Пора, пожалуй, на пасеку.
— У вас, Фома Иванович, я насчитал пятьдесят пчелиных семей.
— Нет. Пятьдесят с гаком. Одна в подполье у пастуха Акима.
— У пастуха?
— Точно. Как-то я шел домой, вижу: хмара не хмара, а небо надо мной почему-то потемнело. Задрал голову, а там — туча пчел. Рой гужом тянет. Летит, кружится, гудит. Ждал я, ждал, до самого вечера. А рой все тянет. А назавтра та же картина. Куда, думаю, летят пчелы? Пошел следом. А они прямо через слуховое окно в подполье к пастуху Акиму.
— Рой не бывает такой большой.
— А я знаю? Может, их десять или двадцать роев сплелось…
— Невероятно!
