Прошлое у него тяжелое. Отец был батрак. Доведенный жестокостью кулака до крайности, он сжег его усадьбу и попал в тюрьму, где и погиб. Мать, опозоренная тем же кулаком, утопилась в пруду. Подросток Яша, живя у хозяина, выполнял самую тяжелую крестьянскую работу. Нередко его избивали кулацкие сынки до полусмерти. После революции женился и, работая дни и ночи, так раздул свое хозяйство, что сам попал под раскулачивание. Оставив хозяйство колхозу, он уехал на Украину и научился пчеловодству.
Во время войны он партизанил. Немцы зверски замучили жену и двух детей. В родные Прудки вернулся «под старость лет» сиротой. О прошлом он вспоминает редко и неохотно.
Присмотревшись ко всей домашней обстановке, я не нашел каких-либо изменений. Стало быть, он живет один, без старушки.
Когда я приезжаю в Прудки, мы с Яковом Макаровичем разжигаем дымарь, надеваем белые халаты и сетки с яркими узорами и отправляемся осматривать пасеку. Он любит похвастаться своими пчелами. Поработав, кипятим чай на костре и усаживаемся за маленький столик на веранде.
— Ну, рассказывай, брат мой! — просит он.
Я рассказываю до тех пор, пока огромное солнце не спрячется за кустами притихшего пруда. Его интересуют многие страны…
— Жалко, что молодость ушла. Съездил бы. Сейчас не запрещено…
Это у него несбывшиеся мечты молодости, порыв. Я знаю, что для него нет ничего дороже и прекраснее Прудков. Здесь он пустил корни жизни, здесь хочет умереть.
Обычно он требует от меня все новых и новых рассказов, сегодня же молчит. Напившись чаю, я спрашиваю:
— Ну, начинать?
— Что?
— Рассказывать?
Яков Макарович молчит. Осторожно кладу руку на его спину:
— Что случилось?
— А ты разве не слыхал? — удивляется он и укоризненно качает головой. — Я думал, ты знаешь, потому и приехал.
— Ничего не знаю, — отвечаю растерянно и смотрю в его добрые подернутые грустью глаза. Что-то, думаю, стряслось.
— Значит, не знаешь, не сообщили тебе, — досадует он.
— В конце концов, что случилось?
— В Индии похолодание, — буркнул, пошевелив усами.
— В Индии? Ну и что ж?
Я не сразу смекаю, что холод — неприятная штука, что в Индии люди одеты легко, не привыкли к стуже. Поеживаюсь, хотя у нас теплынь.
— Жалко людей.
— И то верно: жалко. Однако люди спасутся, а вот пчелы могут померзнуть. Там ведь они живут на воле, под кустами. Сам же рассказывал.
Я улыбаюсь.
— Ну, хватит чудить, хватит. В чем дело?
Он стал передо мной, глаза — в глаза.
— Мед украли, сукины сыны! Понял? Три центнера увезли!
И он вот что рассказал.
В теплые ночи перепадали тихие благодатные дожди, к утру небо прояснивалось и начинало властвовать солнце. Оно так жгло, что к полдню просыхали дороги, исчезали лужицы, и кое-где земля начинала трескаться. Перед закатом горизонт темнел, откуда-то появлялись тучки, незаметно заволакивали небо. И снова лениво моросил дождик. И так было долго, и все вокруг росло не по дням, а по часам. Луга и лесные опушки утопали в цветах. Медосбор был на редкость обильный.
Яков Макарович ежедневно накачивал несколько фляг меда. Под вечер он запрягал лошадь в ходок, фляги ставил в короб и уезжал в Лебяжье. Наконец, все фляги были заполнены, а другой свободной посуды в хозяйстве не оказалось. Яков Макарович сердился: вот, мол, дожили. У него все ульи забиты медом, надо качать, а во что качать? Пчелы вынуждены бездельничать, чего доброго, начнут роиться. Как быть?
На его месте сердился бы любой пчеловод. Он наседал на председателя, тот разводил руками.
— Ну, что я могу поделать, Яков Макарович? Влезь в мою шкуру. Тебе фляги нужны. Дояркам тоже нужны. Молоко некуда сливать. Был бы у меня завод, где фляги делают, тогда — пожалуйста, хоть еще сто штук.
И председатель предложил ему взять широкую алюминиевую ванну. Яков Макарович поставил ее в пасечном домике прямо на пол и заполнил медом. Но ведь ее, ванну, не поднимешь и не увезешь на ходке. Старик замкнул домик и уехал в Лебяжье. Три дня он не появлялся на пасеке. В деревне он «решал семейный вопрос», подыскивал себе старушку.
— Такую подходящую не нашел, а к неровне, молодой, стыдно подступиться.
Он говорил это, покручивая ус.
— Вот и ходил, брат, по селу, расспрашивал да разузнавал. Смех и грех. Одна совсем было согласилась, но как узнала, что у меня фамилия Дудкин, сразу наотрез отказалась.
— Дудкиной не хочу быть. Вот если бы Уткиной — куда ни шло. Утка — птица, а дудка — пустота одна.
Когда он вернулся и вошел в домик, то увидел, что в ванне — ни росинки меда. Яков Макарович поскакал на лошади километра за два на дойку коров и попросил учетчика, молодого здорового парня, чтоб тот, приехав в село, позвонил в милицию.
А потом недоумевал: зачем на дойке учетчик? Молоко и без него никуда не денется. Там столько людей.
— Я-то ведь один качаю мед, без наблюдателей. Доверяют. А как же иначе?
Яков Макарович ждал приезда милиционера, потому, видно, и в бинокль посматривал. Его потрясла кража.
Я зашел в пасечный домик. На дне пустой ванны было много живых и мертвых пчел. Большое стекло в окне выбито.
