— Что для вас невероятно, то для меня факт. Акима я строго предупредил. Смотри, говорю, пчелы казенные. Не трожь, головой ответишь. Поймать их невозможно было. Хотел я распилить пол, да Аким не дал. И он мне тоже пригрозил: ужалят детей, жену — в суд подам. Что ты будешь делать? У него в подполье все съестные припасы хранились. Так я каждый вечер ходил доставал эти припасы. Знал бы наперед обо всех приключениях — ни за что не связался бы с этим Акимом!
— Ничего страшного, — успокаиваю. — Ну, хватит, идемте на пасеку.
— Ку-да-а? — прищурился Фома Иванович.
— На пасеку. Надо посмотреть, проверить пчел.
— Да вы что? Смеетесь, что ли?
— Не собираюсь…
— Штоб я на пасеку? Убей меня гром. В жизни там не бывал. С детства… Помню, как я пытался полакомиться медком. Меня искусали. С тех пор боюсь пчел, как огня.
— Да вы что, шутите?
— Вполне серьезно.
— А как понимать все ваши рассказы?
— Э-э-э… Это другое дело. Когда я рассказываю, меня не кусают пчелы. Я не могу молчать. Я родился таким. Я охотник, понимаете?
— Охотник? А кто же за пчелами ухаживает?
— Жинка моя. Помагайбо Фаина Петровна. Она пчеловод, не я. Вы ошиблись! Фаина! Иди сюда.
Сосед с больной рукой хохотал.
В дверях показалась Фаина Петровна. Она мило улыбалась. Она все слышала.
— Идемте, — сказала мне и, поравнявшись с мужем, потрепала его за кудри.
— Эх ты, болтун несчастный, Мюнхаузен.
— Не болтун, а фантазер, — уточнил он шутя.
Мы пошли с Фаиной Петровной на пасеку.
Это местечко находится в двенадцати километрах от села Лебяжье. Когда-то здесь были богатые травами выпасы и непроходимые леса, но не хватало пресной воды. Крестьяне решили выкопать на пастбище пруд, чтобы летом из него поить скот. И выкопали. Пруд с тех пор ни разу не пересыхал. Понравилось людям это привольное место, построили дома. Хуторок назвали Прудками. Вот здесь и поселились предки Якова Макаровича.
Шли годы. Село Лебяжье росло, хорошело, а Прудки так и остались на отшибе, в медвежьем углу, вдали от больших дорог. Ни клуба, ни электричества. И жители один за другим начали переселяться в Лебяжье. На месте бывших усадеб остались ямы, заросшие татарником, чертополохом и глухой крапивой, груды старого кирпича, а в палисадниках — одинокие кудрявые тополя. И только у леса до сих пор стоит покосившаяся изба Якова Макаровича. Он живет в родном гнезде и работает пчеловодом. Один, как тополь под окном.
Зимой его иногда навещают охотники на ондатр; с появлением первых весенних проталин приезжают из Лебяжьего женщины, чтобы выставить ульи из омшаника на волю. Случайные гости бывают и в сенокосную пору. Но как бы там ни было, одиночество его угнетает.
В последнюю встречу Яков Макарович неожиданно сообщил мне, что он решил «найти себе старуху».
— Чтоб постирать могла, щи сварить и так на пасеке кое в чем помочь. Да и душе чтоб была мила. Надоело жить бобылем.
Ему хотелось узнать, как я отнесусь к этому. Я одобрил, он обрадовался.
— Ну, коли так, брат, то в следующий приезд тебя тут блинами накормят.
И вот я еду и, сидя в ходке, рисую себе семейное счастье Якова Макаровича. «Как-то он там поживает?» — думал я.
Еще не рассеялась утренняя дымка, еще с травы не осыпался росяной жемчуг, но уже по цвету неба, по его глубине можно было определить, что день будет теплый, солнечный.
Прудки — живописнейший уголок. Кажется, что в Прудках раньше, чем где-либо в округе, восходит солнце, а закаты, как дальние пожары, полыхают до самых первых петухов, сливаются с утренними зорями. Отсюда далеко на юг простираются зеленые луга, а на север — березовые колки с зарослями вишняка и бесчисленными колониями груздей. Луга упираются в соленое озеро. Весной во время перелета вся птица отдыхает на пустынных островах. На заре озерная гладь оглашается лебедиными криками.
Летом, когда цветет пурпуровая душица на лесных полянах, или низкорослый чебрец на степных буграх, или желтый донник вдоль дорог и на старых межах, воздух пропитывается тысячами невероятных, не похожих один на другой запахов. Ветерок подхватывает эти запахи и разносит по земле. Даже на свежевспаханном паровом поле чувствуются, слышатся запахи цветов.
За лето я навещаю Якова Макаровича два-три раза.
Когда я подъехал, он снял фуражку, пожал с достоинством руку и сказал:
— А я узнал тебя еще вон на том пригорке.
Серые, проницательные глаза его чуть взволнованы. На шее висел бинокль.
— Внук подарил, — ответил он на мой любопытный взгляд. На лбу и щеках гармошка морщин.
Я знаю, что у него нет ни детей, ни внуков, и только какой-то дальний родственник летает на реактивном самолете. Но одинокому старику сильнее, чем кому-либо, хочется иметь родню. Бинокль для него — большой знак внимания.
