Старика тоже как ветром сдуло с хвороста. Он подхватился и, придерживая штаны, юркнул в кусты. Я невольно улыбнулся.
— Зачем вы так поступили? — спросил я Коноводова. Он виновато заморгал.
— Для пользы дела. Срубить легко, а попробуй вырасти хоть одно дерево.
Мы вышли на поляну, где стояли ульи.
— Надо что-то делать с березовым соком, — озабоченно сказал он, направляясь к вагончику.
Он вытащил большой котел, подвесил его над костром, затем принес из рощи два ведра с соком и вылил в котел.
— Квас, что ли, делать будете?
— Нет, мед. Сок не возьмут пчелы. Жидковат, мало сахару. Надумал выпарить, чтобы погуще был.
И он пошел в рощу за остальной посудой.
— Коноводов! Эй, Коноводов! — издали кричал старый лесоруб. — Ну-те к черту с пчелами. Не дури. Слышь! Отдай струмент и посуду. Коноводов, слышь!
…Вечером я приехал сюда с Бархатовым. Тот, здороваясь, сказал:
— В гости к тебе. Чайком попотчуешь? А?
— Это можно, — ответил Коноводов.
— Но сначала пойдем на березы глянем, — посоветовал Бархатов.
— Больно на них смотреть: изуродовали! Жуть!
— Ну, как знаешь. Тогда я один.
И лесообъездчик скрылся среди деревьев. Вскоре он вернулся. Хмурый.
— Да, ошиблись ребята, не в ту деляну попали. Я сам виноват. Не указал…
— То-то что виноват, — укорил Федор Васильевич.
Напившись чаю, мы сели в ходок. Бархатов взял ременные вожжи и сказал Федору Васильевичу:
— За рощу спасибо, а муравьев все же не трожь…
Мы поехали. Я оглянулся. Коноводов занимался своими ульями. Как ни в чем не бывало.
Вот тебе и чудак, которому до всего есть дело.
Прошел год. Однажды мы с товарищем забрели далеко за пределы своего района. Я нес фотоаппарат и небольшую палатку из зеленой материи, в руках у моего друга Антона Шарова был портативный магнитофон. Уже несколько дней мы скитались по лесам, по берегам озер и вконец измотались, устали. Антон записывал на магнитофонную ленту птичьи голоса: трели жаворонка, одинокий призывный плач кукушки, торжествующие крики лебедей, блеяние бекаса над болотом, стон чибиса. Я при удобном случае фотографировал что-нибудь интересное.
Обычно, остановившись где-нибудь на опушке леса, мы натягивали на каркас из толстых прутьев палатку в виде куба, Антон настраивал магнитофон, подводил провод с микрофоном к гнезду или к дереву, на которое, по его предположению, должна непременно сесть птица. Занятие это увлекательное, но трудное: требует выдержки, сноровки и терпения.
…Мы подошли к озеру. Оно не очень широкое, но зато длинное, берега плоские, заросшие камышом.
Было тихо. Земля излучала тепло. Пахло мхом и озерной прелью. Тут и там над озером взлетали утки, крякая, описывали круги и садились где-то в зарослях. Болотный лунь, лениво помахивая крыльями, низко скользил над камышом, почти касаясь его верхушек. Стаи белых чаек иногда преследовали его с неистовым криком, а он все так же спокойно плыл в воздухе и высматривал добычу. Порой ему надоедал этот истошный вопль, и он бросался на преследователя. Чайки трусливо рассыпались кто куда.
У берега по мелководью бегали вперегонки кулики на проволочных ножках, запускали в воду свои любопытные шилообразные клювы, что-то на бегу щупали, проверяли. Все это делали скороспешно. Ведь берег большой, его надо проверить за день не в один ряд. Солнце уже начало падать вниз, к горизонту. «Кули-кули! — кричали петушки. — Скорей-скорей!» И они срывались всей стайкой и уносились вдоль берега, прижимаясь к зеркалу воды.
Я присмотрелся к озеру. Среди тростника качались черно-бурые головки рогоза. В детстве мы любили их сламывать и подбрасывать в небо: кто выше. Мы набивали рогозовым «пухом» подушки и даже делали из него бездымный порох.
Я заметил, что среди камыша кто-то плывет, стремительно разрезая воду. Это ондатра. Она несет в зубах белый, сочный и сладкий корень рогоза. Я прицелился и нажал на спуск… фотоаппарата.
Антону хочется записать рев болотного быка — выпи. Он хмурится. Я ему мешаю. Молча надеваю резиновые полуболотные сапоги и лезу в воду. Через минуту исчезаю в густых зарослях камыша. Мне повезло: за стеной тростника показалась зеркальная гладь, где плавало, слегка покачиваясь, гнездо чомги (поганки рогатой). Сделанное из сухих тростинок и листьев, оно было прикреплено к упругим прямостоячим стеблям камыша. Здесь затишно, но если бы гнездо оторвалось, волны все равно далеко не угнали бы его. Я передвигаюсь с большой осторожностью, но хозяйка гнезда все равно услышала подозрительный всплеск воды, приподнялась, вытянула шею. На ее голове торчали перья в виде двух рогов. Я навел аппарат — птица бесшумно нырнула в воду.
Окинув взором бескрайнюю озерную равнину (она рябила, играла солнечными зайчиками), я увидел на воде невысокие березы. Они стояли в одном ряду метров на двадцать — тридцать одна от другой, как солдаты в строю. Листья на ветках завяли, пожелтели, как от огня, но не осыпались. Шеренга берез протянулась от северного к южному берегу, пересекла озеро поперек. Видимо, кто-то воткнул березки в илистое дно. А зачем? Охотникам эти вехи вряд ли нужны…
