Возвращались молча, не понукая лошадей, которым, не иначе, передалось настроение всадников, переполненных впечатлениями дня. Из-за холма, петляя среди деревьев, показался автомобиль сыщика. Остановив лошадей, стали ждать. Из машины разом высыпались Семён Иванович, Фёдор и Михаил Евграфович. Семён Иванович вновь в своём петушином наряде. «А он ему идёт», — усмехнулся Зорич. Из-под длинного козырька кепи сыщика торчал опухший, в засохшей коросте нос, украшенный перешедшим и под глаз синяком.
— Не томите, Евгений Иванович! — ухватившись за повод, с французским прононсом заспешил Семён Иванович. — Неужто ушли?! Господи! Оба?!
— Один, — нахмурился есаул.
— А второй? Что с ним? — слегка успокоился сыщик.
— А второго полковник уложил!
— Сам?! — изумился Семён Иванович.
— Сам, сам! Заберёшь нас с собой, Семён Иванович, а то что-то щиколотка разболелась.
— Вот оно как! — молвил Семён Иванович, только сейчас заметив нереспектабельный вид есаула. — Конечно, конечно! Как же иначе?!
— Мы-то спешим, Мишка, у нас дела, — повернулся к посыльному Евгений Иванович. — Да вот твой командир в бега подался, впрочем, для тебя это и не важно, — успокоил его есаул. — Так что бесхозный ты теперь, Михаил Евграфович, сам себе голова, а вот за государево имущество ответ будешь держать, если, не дай бог, ущерб случится. Так что садись в седло и гони скакунов на базу. Не спеши, пожалей лошадок, тяжко им пришлось сегодня.
— А ещё-то где?
— Ногу она сломала, Миша. Так-то вот, — хмурясь, разъяснил Иван.
Первая комната, мимо которой они прошли, была пустая. В центре столовой круглый стол, на нём — неубранная после трапезы посуда, а вокруг несколько стульев.
Через открытую дверь в следующую доносится негромкий разговор. Вошли втроём. Зорич предъявил крепкому ещё старику с бритой седой головой в чёрной тюбетейке удостоверение и, развернув, листок с гербовой печатью. Тот, повертев его в руках, вернул обратно. Сидящая рядом много моложе женщина — «Неужто жена?» — подумал Зорич — в длинном, до пят, ярком платье, волосы собраны цветным платком, не проронив ни слова, встала и ушла вглубь дома.
— Арсен жив? — глухо выговорил старик.
— Да, жив, Марат Сафарович.
Тот, закрыв глаза, откинулся на спинку дивана. Сжатые кулаки на коленях разжались.
Рядом, ближе к окну, сидели двое. Молодой парень с испуганными глазами, положение ног которого, с нелепо вывернутыми ступнями, говорило очевидное: неходячий, инвалид. Евгений Иванович, подойдя к сжавшемуся пареньку, сказал ему как мог ласковее:
— Не бойся, Идрис! Всё плохое кончилось.
Губы паренька разжались в робкой улыбке. Зорич повернулся к его соседу, постарше Идриса, с не знавшими ещё бритвы усами, в наброшенной поверх плеч форменной тужурке. На чёрной перевязи, перекинутой поверх шеи, из-под полы куртки была видна безвольно повисшая кисть руки.
— Представьтесь, сударь, — проговорил мягко есаул.
— Корнет, князь Замойский Арнольд Игоревич, — коротко, зло бросил тот. — Я требую объяснений, почему ваш человек стрелял в меня, пытаясь убить!
— Если бы он хотел вас убить, князь, вы бы не были так отменно здоровы! Вы первый начали стрелять, а он просто обезоружил вас, а имел право убить. Вы, не понимая сути происходящего, могли помешать проведению операции.
Князь, сжав зубы, промолчал, отвернувшись в сторону.
— Марат Сафарович, — после паузы Зорич обернулся к старику, — мне нужно осмотреть вещи Кима. Где его комната?
Марат Сафарович, кряхтя, поднялся. Из вещей — небольшой баул. Ничего интересного не нашлось. Личные вещи, несессер, немного денег и коробка с патронами.
Поднялись наверх. Лицо корейца обмякло, приняло обычное житейское выражение, очень неестественно поэтому смотрелось тёмное отверстие на лбу от пули полковника. Остекленевшие глаза Кима смотрели, должно быть, в суть, одному ему понятную. Карманы были пусты, к разочарованию Евгения Ивановича. Лишь из последнего, внутреннего, прижатого тяжёлой рукой корейца, пальцы Зорича извлекли лист твёрдой бумаги, сложенной вчетверо. Семён Иванович с радостью, вполне простительной, увидел сначала изумлённо поднятые брови Евгения Ивановича, а потом — его довольную улыбку. Спустившись вниз, есаул обратился к неподвижно сидевшему Марату Сафаровичу:
— Не держите на меня обиды, уважаемый, не я причина зла, посетившего ваш дом. Я на службе, исполняю свой долг.
Не дождавшись реакции от упрямого старика, Евгений Иванович сухо закончил:
— Прошу вас не покидать этот дом, а вас, князь, особенно. Можете изложить претензии, если они у вас есть, по поводу вашего ранения следователю, который, я думаю, будет здесь часа через два. Телом корейца, Марат Сафарович, займутся эксперты. Они избавят вас и от его присутствия. Всего вам доброго, господа!
