Ребят было шестеро. Когда вошли в класс, четверо, сдвинув головы в кружок, сели у лампы, Ардан и еще один мальчишка пристроились у печки. Пламя от березовых полешек яркое, веселое, в поддувале гудит, словно один сильный голос выводит монотонную песню…
Взглянула на Ардана — тот, сосредоточенно вчитываясь в строчки учебника, рассеянно грызет ноготь. Улыбнулась, окликнула негромко:
— Ардан…
— Что, Дарима Бадуевна?
Не понял — снова палец ко рту…
— Ардан, после уроков возьмешь у меня для ногтей ножницы…
Смутился:
— Простите, Дарима Бадуевна.
Какой славный парень! Когда Дарима Бадуевна смотрит на него, и радость и жалость — все вместе — в ней. Вот из кого вырастет честный и душевный человек… Но каждый взрослый так умеет работать, как этот мальчик. И ведь отсюда, из школы, до порога его родного дома в Шаазгайте — десять километров зимней дороги! А все равно тут он, в школе; хоть отстал от сверстников, однако тянется за ними: переживает, как бы неучем не остаться!.. Своего серого конька он, наверное, в конюшне у Намсарая поставил. Если бы не Намсарай, не его заступничество, навряд ли отстояли бы Ардана на правленческом заседании. Яабагшан кипел, как самовар, — щеки тряслись! Чего в нем больше — равнодушия к судьбам других или желания свести счеты с теми, кто ему когда-то чем-то досадил…
Дарима Бадуевна очнулась от своих дум, подошла к Ардану, села рядом с ним, взяла его тетрадь. Ход решения задачи верный, да вот в расчетах… Стала объяснять.
И вдруг…
Распахнулась дверь, впустив облако морозного воздуха, и из этого облака шагнул Яабагшан. Бывает же так: о ком подумаешь — он тут как тут, легок на помине!
Подслеповато щурится, всматривается…
Ребята встали.
Бабушка Наран шевелила кочергой угли в печке.
У Даримы Бадуевны — камень на душе. Давит. Зачем пожаловал Яабагшан? Она замечает: после того, памятного всем их столкновения Яабагшан, как осторожный зверь, словно бы идет по ее следу… Неприятно встречаться со взглядом его холодных глаз — в них таится какой-то скрытый умысел, обещающий неприятности в скором будущем…
— Ого, да тут ликбез! — хрипло, с коротким смешком сказал Яабагшан. — Как в тридцатые годы. В какой же класс перешла ты, бабка Наран?
Старушка не отозвалась на насмешку, даже не обернулась: по-прежнему била кочергой по догорающим углям — но теперь сердито, с досадой.
— У нас занятия, — сухо произнесла Дарима Бадуевна.
— А по-че-му? — раздельно, по слогам, спросил Яабагшан. Было заметно, что он крепенько выпил; сивушный душок повис в классной комнате. Повторил: — Почему?
— Эти дети днем работают. Вам ли, исполняющему обязанности председателя, не знать…
— Неправильная постановка вопроса. — Яабагшан усмехнулся. — Работники — они действительно должны знать своего руководителя, а ему всех не упомнить… Однако чьи же тут ребята?
Подходил поочередно к каждому, вглядывался, спрашивал…
Внутренне напрягшись, ждал Ардан…
— А ты почему здесь?! — изумился Яабагшан.
Ответила Дарима Бадуевна:
— Ардану труднее, чем остальным. Живет дальше всех от школы, должность у него ответственная — табунщик, и сюда, на занятия, не чаще раза в неделю приезжает… А почти месяц совсем не ездил. Вот после перерыва — первый раз… Ему учиться надо! И мы с вами в ответе за это перед его отцом-фронтовиком.
Яабагшан пропустил ее последние слова мимо ушей, снова раздраженно обратился к Ардану:
— Табун на кого оставил? Поди, засветло из Шаазгайты уехал! Жеребца угробил — мало?
— Как погиб Пегий — вы отлично знаете, — твердо сказал Ардан. — А за табун, ахай[11] не беспокойтесь. Когда мне нужно отлучиться… это редко бывает… за лошадьми присматривает дедушка Балта.
— Ха! Нашел, на кого пальцем указать. Из него ж песок сыплется!
— Не скажите, ахай. В седле за ним не угнаться…
— Разговорчивый ты, однако! — цедит сквозь стиснутые зубы Яабагшан. — Отправляйся-ка домой…
— А вороного жеребца в табун дадите? Без пользы ж на конюшне стоит…
Казалось, председателя удар хватит: лицо кровью налилось, щеки затряслись…
Дарима Бадуевна поспешно объявила:
— Перерыв. Поиграйте, ребятки, во дворе. Позову после…
Ардан вслед за товарищами шмыгнул за дверь. Уже там, в коридорчике, нагнал его гневный выкрик Яабагшана:
— А корову… матери скажи… за пегого жеребца… чтоб привела! Слышишь!
Дарима Бадуевна укоризненно заметила:
— За что преследуете мальчика?
— Как же… мальчик! Каков, а? Весь в своего… да ладно, вспоминать не хочу! А вы тоже… нечего по вечерам тут собираться!
— Ну уж это совсем вас не касается!
— В Улее все меня касается! Еще неизвестно, какие разговорчики у вас тут происходят…
— Как раз сейчас хотела поговорить с ребятами о культуре поведения. Думаю, вы наглядно продемонстрировали им, как не надо вести себя в стенах школы… Да хоть бы шапку с головы сняли!
— И то… жарко! — Яабагшан, ухмыльнувшись, стянул с головы лисий малахай, пригладил пятерней всклокоченные волосы. Проговорил миролюбиво: — Что это вы, Дарима Бадуевна… будто я никто в Улее, какой-нибудь такой-сякой… не уважаете? Не считаетесь? И что это у вас против меня? Такая красивая женщина…
Дарима Бадуевна прервала его:
