Проводив Ардана, Намсарай снова принялся за починку ветхой упряжи, но покоя на душе не было. Сердито шептал что-то под нос себе, грозил неведомо кому перемазанным варом пальцем… В конюшне — доносилось оттуда — грыз и расшатывал перегородку застоявшийся вороной жеребец. Слабо гудел за стеной ветер. В Улее жители укладывались на покой…
А утром, чуть только развиднелось, Намсарай решительным шагом направился к дому председателя.
Ворота были закрыты на засов. Пришлось, подтянувшись на руках, перелезть через забор. Зацепился за ржавый гвоздь, вырвал из полы овчинный клок… Это еще больше раздосадовало. «Хоть бы костлявого мерина продал, — говорил себе Намсарай, — а то ведь обгулянных кобылиц!..»
В дверь стучал долго — пока не раздался за ней заспанный голос Хорло, жены Яабагшана:
— Кто еще?
— Я, Намсарай… по делу!
— В такую рань? — лениво, борясь с зевотой, спросила Хорло. — С ума сойти… очумели совсем.
— По делу, слышишь!
И опять громыхнул дверью.
Хорло обозлилась, голос стал раздраженно-визгливым:
— Муж поздно пришел… отдохнуть дайте! Замаялся с вами с такими… Хоть понимали б! Если дело — в кабинет к нему иди, в контору, а не в дом прись…
— Зачем кабинет, зачем контора? — на унимался Намсарай: — Срочное дело… не терпит. Не срочное — подождал бы.
— Скажи, какое… Я передам. — И женщина, скинув крюк, приоткрыла дверь.
Намсарай мигом поставил в образовавшийся проем ногу, рванул дверную ручку на себя, оттеснил полураздетую Хорло плечом, и та, ойкнув, прижалась к стенке, — через полутемные сени живо прошел в избу… По мощному храпу (словно машинный мотор запустили!) догадался, где спит Яабагшан, — шагнул за перегородку, в спальню. Влетела тут же разъяренная Хорло, все тряслось у нее — лицо, губы, руки, еле прикрытая сорочкой большая рыхлая грудь… Завопила:
— Яабагшан… вставай, придурок! Только жену придурка могут оскорблять!.. Ну-ка покажи этому прокаженному, кто ты на самом деле!
И сорвала с мужа одеяло.
Намсарай стоял невозмутимо. Уж он-то знал Хорло, эту избалованную, капризную бабу!
Яабагшан спросонья (да, видать, с тяжелого похмелья) поначалу ничего не мог сообразить — одной рукой подтягивал повыше, на отвислый живот, кальсоны, другой пытался нашарить брюки… А Хорло продолжала кричать:
— Он еще б сюда своих лошадей завел! Бандит! Да проснись же ты, несчастный!
Яабагшан наконец очухался; цыкнул на жену, чтоб замолчала, стал одеваться, хмуро спросил:
— Приспичило, что ль? Не беда ль какая?
В голосе его, в заплывших глазках — трусливая выжидательность.
Намсарай сказал:
— Начало беды.
— Ну? Не тяни!
Даже Хорло, напрягшись, ждала…
— Лучших кобылиц из табуна потеряли. — Намсарай выговаривал слова твердо, гневно. — По твоей, выходит, указке!
Вздох облегченья прошелестел в спальне. Хорло даже хихикнула, прикрыв рот ладонью. А Яабагшан лениво заметил:
— Шум-то поднял, словно в самом деле пожар или арестовали кого…
Конечно, будь сейчас перед ним не Намсарай, а кто-либо другой — он сразу бы выставил наглеца за порог. Но Намсарай не из тех, кого можно запугать, приструнить или, скажем, купить чем-то. Тем более — вытурить в три шеи… Недаром, когда в разгоревшемся споре заходят в тупик, идут к Намсараю: уж он-то правильно рассудит — сама местность! Про таких говорят: ему руки руби — от правды не откажется. Поэтому лучше с ним миром да ладом, чтоб остальных ненароком не взбудоражил, огласки большой не вышло… И, подумав так, Яабагшан примирительно произнес:
— Зря волнуешься, Намсарай…
— Жеребые ж кобылы!
— Ну и что?
— У нас люди на картошке сидят, на бурде разной… Работают, понимают, не жалуются… Уж лучше б на трудодни раздать… А не на сторону! И три жеребенка что, помешали б колхозу?
— Чего захотел! — Яабагшан окончательно пришел в себя. — На трудодни! Кто разрешит такое? А продали — это можно… На счету денег прибавилось. Деньги на дороге не валяются…
— Так-то оно так… А что, однако, на деньги купишь… тем же семьям фронтовиков? Мешок картошки на базаре стоит шестьсот рублей. И то не найдешь!.. А что ни семья — дети, мал мала меньше. Долг правления — помогать. Вместо тех кобылиц, что в чужие руки попали, выбраковать бы меринов, забить их, поддержать многодетных да осиротевших… А ты на что пошел?
Самолюбие Яабагшана взыграло — сказал резко:
— Я перед районом за колхоз отвечаю… Знаю, как лучше, ясно? Учить задумал?
Выходившая за дверь Хорло вернулась уже одетой в яркий цветастый халат, бросила как бы между прочим:
— Это, видать, парнишка Сэрэна воду мутит.
— В отца… такой же стервец, — согласно буркнул Яабагшан.
Намсарай, хмурясь все больше, сказал:
— Народу глаза не отведешь… каждый видит. Затравил совсем семью Сэрэна. Опомнись!
— Ладно, — махнул рукой Яабагшан, погладил ладонью живот, вздохнул. — Будем чаевничать… садись с нами.
— Спасибо. Не затем шел… Но ты знай, что за мальчишку этого весь колхоз встанет.
— Смотри-ка — напугал! Больше никогда по таким пустякам не тревожь… Это личный дом, а не контора. Различать надо.
— В спальню, как в свою конюшню… — прошипела Хорло. — На сапожищах навозу припер…
Намсарай, которому жарко стало, рванул полушубок на груди, крикнул:
