— Если вас привело сюда дело — слушаю. Если нет дела — извините, попрошу из класса, мне с ребятами заниматься, поздно уже…
— Ох-ох! Строго-то как! — улыбнулся Яабагшан, и от этой улыбки его жирное лицо расплылось. — Давайте, однако, побеседуем…
— О чем же?
Подала из угла голос бабушка Наран:
— Кликнуть ребятишек?
Яабагшан недоуменно покосился на нее, буркнул:
— Иди-ка сама отсюда, бабка… живо!
Но старушка как стояла у печки, так и осталась там. И Яабагшан, наверно, вмиг забыл про ее близкое присутствие — заговорил самодовольно, напыжась, самому себе, видимо, представлялось, какой он умный, значительный.
— Вам-то что — на вас план не жмет! А я каждый день даже по телефону отчитываюсь… спрашивают с меня. И, между прочим, ценят… да! Ценят, дружбу водят со мной. Крупные люди, немалые начальники… Не брезгуют за одним столом посидеть, посоветоваться по ряду текущих вопросов на данном этапе. А я, не скрою, институтов не заканчивал. А не брезгуют!
— Не кричите, пожалуйста, я хорошо слышу…
— В институте весь толк, да? В химии-мимии, литературе-палитуре? Ха-ха… Не-ет… В другом… в этом!
И Яабагшан согнутым пальцем постучал себя по лбу, захохотал, давясь повизгивающим смехом.
Как неприятен он Дариме Бадуевне! Да еще этот непереносимый запах — застарелого самогонного перегара…
— В деревне, как я понимаю, образование ни к чему, — разглагольствовал Яабагшан. — В деревне много образования, Дарима Бадуевна, лишь производству вред… Скот пасти, хлеб растить без книжек можно. Наши деды не хуже нас с этим справлялись, а ни одной буквы не знали!.. А кто образование понюхает, нос кверху — и в город! Вон Яртушкин, сын Гомбо, техникум кончил, сам в колхоз не вернулся и, между прочим, всех братьев и сестер за собой потянул… Это как? Польза нам? Пройдет немного времени, обучишь всех — вдвоем в колхозе останемся… ты да я!
Он опять захохотал.
— Я послушала вас, больше не могу… ученики ждут. До свидания.
— Не-ет, — покачал головой Яабагшан. — Погоди… Я о чем? Ты да я… да мы с тобой! Должны тогда поладить. Такая женщина… Пропадешь!
— Прошу вас…
— Со мной ладить нужно… Кто со мной — не пропадет! Осчастливлю… Не знаешь даже, как осчастливлю… Да, такая ты женщина!
Несмотря на хромоту и толстый живот, он с необыкновенной ловкостью, проворно обхватил учительницу ручищами, сдавил — и она, чуть не задохнувшись от чувства гадливости, отвращения, ударила его локтем по лицу.
— Негодяй!
Из своего угла, размахивая кочергой, с криком ринулась бабушка Наран:
— Ах ты, распутник… постыдился б! Другие мужики воюют, а этот в женских подолах шарится… На всю деревню опозорю!
У Яабагшана темная струйка крови стекала из носа на толстые губы. Он слизывал ее, пятился к двери, поглядывая на женщин злобно и затравленно.
Выскочил наружу; бабушка Наран выбросила вслед ему лисий малахай — со словами:
— Не нашего стада бычок!
Яабагшан, нашаривая шапку на снегу, поскользнулся, упал, выругался… Прыскали в кулаки ребята; в школьном коридорчике смеялись женщины — молодая и старая… Дрожала луна в небе, снег под ней был серый, словно золой присыпанный, и угасала на западе небосклона красная полоса. В Улей входила ночь.
В этот поздний час дедушка Балта, вооружившись старенькой берданкой, решил тихонько пройтись по Шаазгайте — посмотреть, все ли в порядке на конном дворе, в телятнике, у амбара, где под пудовым замком хранится в неприкосновенности зерно… А главное, что держал на уме старый, — это невзначай повстречать того, кто шляется ночами возле дома Сэсэг. Рогатый и косматый шудхэр… А может, и не шудхэр. Поймать если — так окажется, что всего-навсего подлый человек?
«Нет, — размышлял он, — боги не станут несправедливо обижать семью воюющего на фронте табунщика Сэрэна. Да и никто, кроме серых хищников, не виноват в гибели Пегого. А этот внезапно объявившийся черт притаптывает снег валенками, хотя ему ведь с копытами надлежит быть. Боится, что ли, ноги отморозить — в валенки обулся?»
И дедушка Балта улыбался в усы.
От скотных дворов он опять вернулся к домам. Вот и окна Сэсэг. Темно за ними — то ли спит уже, то ли притаилась. Напугана.
Дедушка Балта шмыгнул за угол, прижался к стене. «Постою-ка немного, — решил, — а вдруг не понапрасну…». Достал трубку — сосал пустую. Думы вязались, как кружево в женских руках, — одна ниточка тянула за собой другую. О сыне, который долго не пишет с войны, думал старик. Жив ли? Думал, когда же наконец кончится эта проклятая война, хоть бы подлого Гитлера разорвало на куски самой большой бомбой. Тогда бы все крепкие мужчины вернулись к родному очагу, быстренько бы поправили в хозяйстве то, что без них расшаталось, разваливается совсем. Уж они-то не потерпят Яабагшана на посту председателя. Бригадиром был — еще ладно, а председателем — нет!..
Внезапно донесся скрип снега под чьими-то быстрыми шагами, резкая тень возникла на дороге… Дедушка Балта дрожащими пальцами взвел курок, вгляделся… и обрадованно рассмеялся. Это же Ардан на своем Серко — из Улея возвращается! И хруст снега — он под лошадиными копытами…
Пошел навстречу.
— С ружьем? — удивился Ардан.
