— У меня есть свидетель, который утверждает, что видел господина Чацкого ходящим поздним вечером на кладбище и после убийств его походы стали еженощными. Мне показалось это несколько странным, вот я и решила поинтересоваться.
Вяземский нахмурился, вновь взглянув на спокойную Мирославу. В её запахе он учуял волнение, но больше всего в нём выделялось нетерпение и затаённое раздражение — аромат напоминал кисло-сладкие лесные ягоды.
— Это правда? — обратился он к заместителю участка.
— И ты ей веришь? — сквозь зубы процедил он, но затем усилием воли сбавил обороты и пожал плечами. — Даже если и так, это разве запрещено? На том кладбище у меня похоронены предки и жена.
— Не запрещено, но когда я вас допрашивал, то вы ни о чём таком не упоминали.
— А разве должен был? — вскинул Чацкий бровь, поджав губы.
Мстислав неопределённо пожал плечами.
— Это выбивается из ваших показаний. Если это не секрет, то почему вы скрыли это? Я не говорю, что обвинения Мирославы справедливы, просто нахожу странным такое утаивание. Вы могли что-то заметить.
— Я ничего не видел, — непреклонно произнёс Чацкий, стремительно меняясь — он вернул контроль над собой и стал привычно собранным.
Вяземский кивнул и отошёл от выхода, который до этого загораживал.
— Спасибо, что ответили на вопросы. Можете идти.
— Из собственного кабинета? — изумился он.
— Я ещё не закончила, — тоже не согласилась с решением Мирослава.
— Мне нужно переговорить с госпожой Вишневской. А вы бы могли пойти домой и отдохнуть, — ответил Вяземский заместителю, и тот, не скрывая злорадства, всё-таки покинул кабинет, оставив их вдвоём.
Мстислав вновь вернулся на исходную позицию. Некоторое время царило неуютное, насыщенное отрицательными чувствами, молчание — как будто после того, как они остались наедине заговорить друг с другом стало тяжелее. Вяземский старательно не смотрел в сторону Мирославы, и та отвечала взаимностью.
В этот раз она не выдержала первой и сказала с нескрываемым раздражением:
— Ты не имел права вмешиваться. Я могла сама его допросить.
— И ничего бы не узнала.
— Ты тоже не больно много смог выяснить, — пренебрежительно фыркнула она.
— Мы точно знаем, что он недоговаривает что-то, — упрямо возразил он.
— Это и так было понятно!
Снова наступила неловкая пауза. Слишком многое обоим хотелось сказать, и никто не знал, с чего начать. Вяземский не мог так быстро прийти в себя из-за её многочисленной лжи, несмотря даже на то, что Мирослава невероятно восхищала его. А у неё наверняка были свои причины для того, чтобы недовольной им, иначе была бы она так холодна? Эта мысль неожиданно разозлила его, ведь он, в отличие от неё, не действовал постоянно за спиной.
— Почему ты не сказала мне, что узнала что-то? — потребовал он ответа и впервые с момента, как они остались наедине, взглянул на неё.
Мирослава задумчиво созерцала вид за окном, всё так же прислоняясь к столу Гордецкого. После его вопроса она коротко и негромко засмеялась.
— Чтобы ты допросил Чацкого сам? — насмешливо поинтересовалась она, возвращая внимание к нему.
— Да.
Мирослава резко отлепилась от стола и сделала несколько решительных шагов в его сторону.
— Вот поэтому и не сказала, Мстислав! Ты думаешь, что только ты способен чего-то добиться от людей? Почему? Потому что ты мужчина?
Вяземский не понимал смысла в этих вопросах. Его сбило с толку произнесённое его имя из её уст, горящим цветком распустившееся у него в груди, вызывая полуулыбку, которую ему с трудом удалось сдержать.
Вспомнив её вопрос, он ответил:
— Потому что я глава общины…
— Я тебя не об этом спрашиваю! — оборвала она его, глядя глаза в глаза. — Ты считаешь, что я бы не добилась правды от Чацкого, не смогла бы расследовать это дело и всё из-за того, что я женщина?
Мстислав пристально смотрел в её бледно-голубые, словно самое чистое озеро, глаза, в которых так яростно сверкало желание жить и быть услышанной. Он думал, что Мирослава похожа на его маму, но, на самом деле, она была похожа на него самого.
— Да, я так считал, — честно признался он.
Во взгляде Мирославы вспыхнула боль и ненависть, которую она тут же скрыла, прикрыв глаза, и попыталась пройти мимо него. Он аккуратно, стараясь не сделать больно, схватил её за локоть, прикрытый рукавом пиджака, чтобы остановить.
Она резко вырвалась, открыла глаза и тихо, но опасно прошипела:
— Не смей ко мне прикасаться!
Мстислав поднял руки, делая шаг в сторону и, чувствуя, как стремительно набирает обороты собственное сердце, попытался объяснить:
— Я так считал — это правда, но я ошибался.
Уже возле выхода она замерла, но не повернулась.
— Все потому, что в мире так устроено, — спешно продолжил Мстислав, тщательно подбирая слова. — Не только у нас в общине, а во всём мире. И дело не в тебе, а в отношении других! Но мир начал меняться, я это знаю, поэтому и мне пора начать мыслить иначе — чтобы, что-то изменить нужно действовать, а не принимать происходящее, как безусловное зло. Я об этом не задумывался, пока не появилась ты. Жаль, что это не произошло раньше — возможно, тогда мои родители бы были живы.