Приоткрыв дверь, Елена убедилась, что отца здесь нет, и уже более уверенно шагнула в помещение. К своему удивлению, она заметила, что один из шкафов чуть-чуть выступал вперед. «Неужто батюшка оставил открытой потайную комнату?» – удивилась Елена.
Она потянула шкаф на себя, и тот легко поддался, открывая проход внутрь. Внизу, под винтовой лестницей, был свет.
– Батюшка, вы тут? – позвала Елена, но никто не откликнулся.
«Наверное, папенька забыл погасить свечу прежде, чем поднялся наверх», – подумала Елена. Она вспомнила, что князь весь день казался несколько рассеянным и не обращал внимания ни на шалости Павлуши с Наташенькой, ни на бесконечную болтовню Анны Кирилловны о грядущей свадьбе.
Елена приподняла длинную юбку и, осторожно ступая, спустилась по лестнице.
На отцовском столе горело три свечи в подсвечнике, а рядом лежала тетрадь, обвитая кожаным шнурком. Что это такое может быть?
Не сдержав любопытства, Елена ловко развязала узел, развернула старую, пожелтевшую от времени тетрадку, и начала читать:
«Года от Рождества Христова 1765, месяца июля, 12 дня.
Пишу сие не для чужих очей, но для своей души, коей муками терзаюсь. Быть может, оправдание свое в сем найду пред Всевышним, ибо праведен Господь, а я – грешный человек. Сие писание есть исповедь моя, что кровью написана на сердце моем и столь же горька, как желчь.
Бысть у меня жена, Мария Александровна, девица благородная, красотою и умом одаренная. Днесь же вспоминаю ее не с любовию, но с горечью великою. Имя ее пишу с трепетом, ибо предала она меня, мужа своего законного, и честь рода нашего попрала.
Любовник ее, поручик лейб-гвардии Иван Петров, был молодец видный, но душою черствый и вероломный. Замыслили они измену во время моего отсутствия. Тайными ходами да потайными дверями встречались они, пока служанка верная не донесла мне об их беззаконии.
Уличил я обоих в грехе смертном, собрав свидетелей достойных: ключницу, дворецкого да камердинера. Никто из них не смел лгать пред лицем моим. Приведены были они в залу, где я сидел на кресле своем, как судия строгий.
Мария, жена моя, рыдала, волосы свои золотые рвала и клялась невиновностию, но правда, сколь позорна она ни была, была явлена. А Иван, наглец тот, дерзнул даже оправдываться, говоря, что любовь их чиста и непорочна. Какое кощунство!
Суд мой был скор. Не мог я доверить сие дело властям светским, ибо позор рода нашего стал бы известен всему свету. Решился я на самосуд, ибо правда моя была выше закона человеческого. Как предок мой, князь Левон, вершил свой суд над прелюбодеями, так и я вершил свой.
Запер я их в подземелье, где стены толсты и голоса не слышны. Три дня держал я их там, без пищи и воды, дабы осознали они мерзость дел своих. На четвертый день приказал я вывести их на площадь перед усадьбой, дабы все слуги видели кару Божию.
