– Может, нужно считать ряды книг не сверху вниз, а наоборот? – предположила она.
Алексей быстро вернул все книги на свои места, но, когда они пересчитали ряды по новой, снова не получили никакого результата.
Рада стала возвращать книги на место и вдруг вспомнила кое-что.
– Лёш, а ты открывал книги?
– Нет. А что?
– Я открывала несколько, когда впервые оказалась в этом кабинете, и они все были пустые. Помнишь, я говорила тебе об этом?
– Не библиотека, а муляж, – кивнул он и вдруг встрепенулся. – Мы идиоты! Нам нужно не только найти правильные книги, но и что-то в этих книгах, я уверен!
Вскоре они принялись снова отсчитывать ряды и номера книг и доставать нужные одну за другой. В первой же Рада, перелистывая страницы, ничего не обнаружила и уже разочарованно вздохнула, но перевернула на задний форзац. Там значилась буква «Л».
– Есть! – выкрикнула она и радостно взглянула на Алексея.
Они с вновь вспыхнувшим энтузиазмом стали искать книги, соответствующие шифру, вынимали их, находили буквы, и Рада скрупулезно записывала их друг за другом.
– Что получается? – нетерпеливо спросил Алексей, когда все книги из первого столбца знаков были найдены.
– Лстжисом… – прочитала она.
– Многообещающе! – хмыкнул Алексей.
Вскоре они получили следующее: «ЛстжисоМ оиинкДон апилыВок».
– И что бы это могло значить? – Рада подняла на Алексея растерянный взгляд.
– Это анаграмма, Рада, и нам придется ее разгадать…
Глава 41
Княжна Елена сидела у окна своей комнаты, безучастно наблюдая за накрапывающим дождем. Лето в этом году не ладилось. С тех пор, как она согласилась на брак с графом Щетининым, природа словно бы обозлилась и насылала на Хворостино непогоду: то дождь лил три дня кряду, то выпавший град побил стекла, то налетел такой ветер, что поломал ветки у старых лип на аллее.
Князь Хворостин строго-настрого запретил ей покидать территорию поместья, да и на прогулки отпускал исключительно в сопровождении Анны Кирилловны и детей. Только и была одна отрада – уходить в беседку, где Анатоль Митрич продолжал писать ее портрет. Но и это теперь в прошлом – вчера картина была закончена и теперь стояла в кабинете отца, чтобы просохли краски. На работу художника Елена взглянула лишь мельком – на картине она вышла печальной, смотрящей вдаль, словно в ожидании неизбежного. Видно, уловил ее внутренние тревоги Анатоль Митрич и не стал приукрашивать портрет.
Елена вздыхала, перебирая в памяти события последних недель. Вздыхала и все ждала весточки от Алексея. Они теперь только и могли, что обмениваться сигналами по ночам, да редкими записками через Дашку. Тревога Елены все росла – вот уже вторую ночь Алексей не появлялся на аллее и не светил ей далеким огоньком. Через Дашку никаких весточек не передавал, а та лишь разводила руками.
Мысль о предстоящей свадьбе вызывала у нее физическое отвращение – достаточно было лишь представить надменный вид и снисходительный взгляд напыщенного Дмитрия.
Отец был непреклонен к ее мольбам и слушать не хотел о промедлении, торопил со свадьбой. Чувства Елены его не волновали.
Высокая фигура отца в темно-коричневом камзоле, седые пушистые волосы и пронзительный взгляд серых глаз всегда внушали Елене трепетное уважение. Но теперь это уважение сменилось глухой ненавистью.
Дверь скрипнула, и в комнату проскользнула Дашка – единственная ее союзница в этом доме. В руках она держала кувшин с водой, но Елена почувствовала: пришла она не для того, чтобы сменить воду в умывальне.
Дашка прикрыла за собой дверь и сунула Елене записку.
– От Алёши, – прошептала Елена и прижала бумагу к груди.
– Ш-ш-ш! – Дашка поднесла палец к губам, боясь, что их кто-нибудь подслушает.
Сердце Елены забилось чаще. Она быстро развернула бумагу и прочла: «Милая Еленушка! Если ты и правда решишься, через два дня в полночь буду ждать тебя у старого склепа. К тому времени все будет готово».
Руки дрогнули, и записка едва не выпала из дрожащих пальцев. Воображение рисовало самые разные картины: счастливую жизнь с любимым человеком, долгие годы скитаний в чужих краях и, конечно же, гнев отца, который не простит такого позора. Но что хуже – стать женой нелюбимого человека или быть проклятой собственным отцом? На этот вопрос Елена давно знала ответ.
Вечером она спустилась к ужину, старалась не показывать ни страха, ни проснувшейся надежды. Анна Кирилловна смотрела на нее так, будто что-то знала, и все щебетала без конца о приближающейся свадьбе, до которой оставалось всего семь дней.
Уже после ужина, когда детей уложили спать, да и Анна Кирилловна отправилась в свои покои, Елена, не находившая себе места, спустилась в отцовский кабинет, который, до переселения всего семейства князя в Хворостино, долгие годы служил Елене библиотекой и комнатой для игр. Сам князь, как она слышала, был наверху, куда обычно удалялся, чтобы выкурить трубку и посидеть в тишине.