Пробормотав что-то, Птицелов немедленно сотворил сороку. Символ распутства и злонамеренности, тщеславная вещунья, эта птица как нельзя лучше подходила Яге. Но и сорока исчезла в тот же миг, как мужчина опустил ладони.
– Неужели мудрость? – предположил колдун, и воплотил из золотого облачка сову. – Нет? Тогда ворона.
Ворона символизировала не только ум, но и связь с прошлыми жизнями. Кроме того, Яга явно симпатизировала Паве. Но и ворона не задержалась ни на минуту. Следующей появилась сойка. Судьбоносная птица, с синими перьями на крыльях – эти отметины считались зеркалами, в которых отражается будущее. После сойки – маленький поползень, птичка, спускающая с небес на землю, символ житейской мудрости.
– Кто же ты? – прошептал Птицелов. Его ладони заледенели, но он не мог остановиться. Желтая иволга – солнечный знак надежды, любви и преданности – появилась и растаяла, как остальные птицы. Яга захрипела, воплощение её души побледнело, почти рассеялось и устремилось наверх.
– Подожди! – Птицелов крикнул от отчаяния, в этом не было никакого смысла. Вернуть внутреннее равновесие не получалось, и колдун, точно обезумев, стал творить птиц одну за другой, не обращая уже внимания на символизм и склонности. Цапля, зимородок, дятел, лебедь, голубка, скворец, ласточка. Его силы иссякали, перетекая к умирающей Яге.
– Ты не перелётная пташка, иначе не прожила бы здесь столько лет, верно? – надсадно спросил Птицелов. На его ладони появилась, но так же быстро пропала синица, затем воробушек, и, наконец, из золотого облака соткалась крупная фигура глухарки. Переливающийся дым потемнел, ещё мгновение – и перед Птицеловом уже сидела красивая пёстрая птица. Глухарка была как живая – с мохнатыми лапами, яркими красными бровями поверх глаз и рыжим пятном на грудке.
– Копалуха, быть не может! – благоговейно прошептал Птицелов и только тогда понял, что его лицо мокрое не только от пота, но и от слёз. В мире пернатых не существовало более преданной и заботливой матери, чем глухарка, которая, не задумываясь, отдаст свою жизнь, лишь бы защитить птенцов. Глухарь всегда символизировал дыхание жизни и наступление нового дня, охраняя людские души от зла.
Птица беспокойно переступила лапками, покосилась на него карим глазом, и Птицелов опомнился.
– Вернись в свой дом, побудь в нём немного. Не время тебе ещё улетать, – Птицелов просил и со всем уважением, но знал он и то, что ни одна птица не может ему отказать. Глухарка громко заверещала и распахнула крылья, отчего мужчину обдало невыносимым жаром. А в следующий миг бросилась вперёд, ударилась о грудь Яги и исчезла – только золотое сияние прокатилось от сердца по всему телу, выжигая хворь.
Яга по-прежнему лежала, но неуловимо изменилось всё – дыхание, биение сердца, черты лица. Так спящего человека не перепутаешь с мёртвым. Птицелов провёл по лицу руками и лёг прямо на дощатый пол. Сил у него осталось не больше, чем у новорожденного котёнка.
Я открыла глаза и прислушалась к своим ощущениям. Отчаянно хотелось по малой нужде, но странно было другое. Чувствовались силы встать, голова была ясной. Либо поправилась, либо померла – третьего не дано. Я хотела перекатиться с постели на пол, чтобы встать на четвереньки: долгая болезнь приучила меня не рассчитывать на собственные ноги. Я свесила голову и руку, чтобы нащупать пол, и тихонько ахнула.
На полу лежал Птицелов, что само по себе казалось немыслимым. Но меня изумило другое – выражение его лица. На сухих тонких губах играла беззаботная улыбка, мужчина выглядел счастливым и, кажется, моложе, чем мне запомнился. Несмотря на седую прядь, сверкающую в медно-русых волосах – её точно не было раньше.
Стараясь не дышать, я переступила через спящего и вышла во двор. Не обращая внимания на моросящий дождь, добралась до отхожего места, затем заглянула на скотный двор. Козы радостно заорали, гуси вторили им – и все они были живы, не померли с голоду.
Капли воды стекали с коротких волос и катились по лицу, но холода я не чувствовала. Босые ноги ступали по грязи, ощущая каждую соломинку. Я подняла лицо к небу. Беспричинное ликование переполняло все мое существо, требовало выхода, и я чуть не обратилась к Богу со словами благодарности, но в этот момент когти Шмеля вонзились в моё колено. Мокрый серый мордоворот тёрся и бодался о мои ноги, внятно промурлыкав:
– Ну, наконец-то, хозяйка!
– Что ты сказал? – опешила я, но кот молча ласкался, подставляя широкие щеки и шейку – почеши, мол.
Дождь превратил все вокруг в серую пелену. Надышавшись вволю свежим воздухом, я вернулась в избу. Постояла тихонько, пока глаза не привыкли к полумраку, а затем склонилась над Птицеловом. Он спал пугающе крепко, но будить его было жалко. Внезапная догадка пронзила мой разум, и я торопливо приложила руку к его лбу – нет ли жара. Птицелов открыл глаза. Видно, ему снился хороший сон, глядел он так ласково, что сердце ёкнуло. Мгновение – и серые глаза снова стали такими, как я привыкла, серьёзными не в меру. Птицелов сел, подобрался и спросил небрежно:
– Как ты?