И от этой мысли хотелось петь и смеяться, и летать… и учудить какую-нибудь несусветную глупость, просто так, от избытка счастья. Что Дайм и сделал — схватил Роне в охапку, вместе с ним воспарил над кроватью… а через мгновение они вместе плюхнулись в воду. Теплую, пахнущую свежестью и кувшинкам речную воду. Где-то рядом засмеялись русалки, а еще ближе — мокрый и офигевший темный шер вынырнул, отплевываясь и ругаясь. А через мгновение, когда Дайм надел ему на голову лист кувшинки с сидящей на нем (не менее офигевшей) лягушкой, засмеялся.
— Вылитый Темнейший! Осталось только бороду отрастить! — прокомментировал Дайм, подплыв к Роне.
— Придурок светлый, — ворчливо, но с расплывающейся на все лицо улыбкой парировал Роне и со зловещим хохотом притопил Дайма.
Местные русалки, обнаружив в своих владениях двух немножко сумасшедших, но веселых шеров, тут же присоединились к развлечению. Они щекотали обоих, топили, запускали им в волосы водяных змей и водоросли, смеялись и лезли целоваться. И, разумеется, пили дармовую силу, пока не упились допьяна и не выбросились на прибрежные камни — дергать хвостами и распевать непристойные песни, явно позаимствованные у моряков.
Дайм с Роне тоже выбрались на берег. Упали в нагретую солнцем траву.
Оба — Дайм чувствовал эмоции Роне почти так же явственно, как свои — немножко утомились от хохота, чуть-чуть проголодались и… Чья это была тревога, его или Роне? Не понять.
— Ну-с, выкладывай, мой темный шер, — лениво глядя в полуденное небо, потребовал Дайм.
— А надо ли? — Роне отчаянно не хотелось говорить о… о чем-то.
Если честно, Дайму так же в точности не хотелось говорить… да ни о чем, кроме солнца, реки и русалочьих песен. Но что-то зудело, требовало разобраться, найти потерянные дни… или годы… Проклятая выучка МБ! Не расслабиться!
— Надо. Что случилось такого, что ты не хочешь вспоминать, мой темный шер?
— Магбезопасность, — не то выругался, не то восхитился Роне.
— Она самая. Знал, с кем связываешься. Кстати, давно мы вместе? — спросил Дайм и, припомнив странный вопрос Роне, добавил: — Какой сейчас год, Бастерхази?
— Тридцать третий, — неохотно ответил Роне.
— Тридцать… какой?! Бастерхази, признайся, ты научился шутить! — Резко посерьезнев, Дайм сел в траве и пристально уставился на Роне. — Я не мог забыть полтора десятка лет!
— Ну извини за плохие новости.
В тоне Роне прозвучало слишком много боли и… страха? Стыда? Ненависти? Шис подери!
— Что происходит, Роне? — Дайм пропустил сквозь пальцы полуседые пряди, дотронулся до морщинок в уголках глаз и губ, опустил взгляд ниже. Нахмурился. — Откуда этот шрам на груди?
Свежий красно-розовый шрам шел сверху вниз, от левой ключицы до диафрагмы: там, где ребра присоединяются к грудине. Больше всего это было похоже на след от вскрытия. Профессионального.
Смотреть на шрам было не просто неприятно, а больно. Дайм невольно потер собственную грудь в том же месте, и даже удивился, не найдя там ничего. Ровная, здоровая кожа. Никаких следов. А кажется, словно вскрыли его самого.
— Дюбрайн, ты вспомнишь сам. Очень скоро, — с тоской сказал Роне. — Всего лишь небольшой откат.
— От чего откат? У тебя такой вид, словно ты любимую кошку хоронишь.
— У меня нет любимой кошки, а Тюфа хоронить бесполезно.
— Тюфа? Кто это?
Несколько секунд Роне изучающе смотрел на Дайма, потом вздохнул и сел.
— Ты вспомнишь завтра утром. Я обещаю.
— Ладно, но…
— Ничего, что требует твоего немедленного вмешательства, мой свет. Гражданское население не пострадало.
— А кто пострадал?.. Шис, вот это, да? — Дайм провел пальцами по шраму.
— Ерунда. Мы оба живы, все прочее поправимо, не так ли, мой светлый шер?
— Ага, — кивнул Дайм, сосредоточенно вливая силу в раненое место. — Погоди, сейчас перестанет болеть.
— Ну раз ты так говоришь, мой свет…
В тоне Бастерхази не слышалось ни грана доверия. И зря. Тот, кто сказал, что убийца… то есть боевой офицер — не может быть целителем, соврал. Еще как может. Любой светлый шер может исцелять, пока верит в эту возможность. А Дайм верил. О, в вопросах веры и прочих играх разума он не одного гоблина съел. С его-то необходимостью маневрировать, чтобы элементарно выжить.
— Ну вот, и никаких шрамов, — удовлетворенно сказал Дайм, отрывая ладони от совершенно здоровой груди Роне. — И никакой боли. Я бы попросил тебя не встревать в опасные приключения, но это ж не поможет. Просто знай, что я не хочу потерять тебя, Роне.
— Ты не потеряешь, Дайм. Я… пока ты этого хочешь — я с тобой.
— Ближайшие лет триста, пожалуйста, не умирай.
— Не буду. Дайм…
— Кстати, не мешало бы пообедать. Мы же в Суарде? Лес Фей, я помню, я тут бывал раньше.
— В Суарде.
— Тут была отличная гномья ресторация. Пошли?
— Ладно, пошли, — с неуверенной улыбкой отозвался Бастерхази.
— Боги, наконец-то ты нормально отвечаешь! А не «простите, мой светлый шер, я был бы рад, но никак не могу» и очередную идиотскую отмазку! Ты не представляешь, Бастерхази, сколько раз мне хотелось посоветовать тебе научиться отбрехиваться как-то повежливее и поправдоподобнее!
