Парамон поклонился, мужик что-то отставил за воротами в сторону и тоже склонил обширную бороду на грудь, за ним маячил с палкой рябой парень. Псы снова зашлись лаем. Из-за соседнего плетня выставились головы, ветерок потянул запах тёплого хлеба. Неждан сглотнул.
– Подай проходящим во славу Божью, – сказал брат Парамон.
Мужик осмотрел его, посох с крестом, Неждана и ответил:
– Не полны закрома по весне-то.
– Не за так прошу. – Парамон показал на ладони серебряный обрубок.
Глаза мужика сузились, оббежали улицу.
– Зайди на двор, – быстро проговорил он.
Приотворил ворота шире, пропустил и закрыл, едва они вошли. За воротами, отставленное мужиком, стояло полено, боками двора шли постройки. Коровий зад выглядывал из-под навеса, растоптанную до влажности землю ковыряла курица. В избе хлопнула дверь, за которой мелькнул женский клетчатый убор. Перед дверью на крыльце остался быстро истаивающий клочок дыма.
– Так что ты хочешь? – спросил мужик, запнувшись, не зная, как обратиться к брату Парамону. – Человече… А ты собак уйми, дубина!
И махнул на парня корявой рукой. Тот втянул голову и, шикая, налетел на псов.
– Припасу-то у нас немного, – снова заговорил мужик, и его глаза забегали по двору.
– Дроблёного ячменя с торбу, овсяной муки в половину, хлеба, сала, луку и соли, толику коли есть, – ровно ответил Парамон. – И пива вот в баклагу.
– Со-оли, – протянул мужик. – Так дорога-то соль ноне. То меря, то урмане, то свои разбойные дороги заколодили[38]. Как соли той прибыть?
– Ты поищи, я добавлю, – ответил Парамон и снова раскрыл ладонь с серебряным кусочком. – И кожи ременной надо.
Мужик пошевелил губами, провёл по бороде ладонью, словно что-то прикидывая, и вдруг быстро заговорил:
– Ты вот что, с отроком своим поди на сеновал, сено хоть прошлогоднее, да не лежалое. Опочи там… Свитко, не стой дубом, проведи! А то дождь вона наползает. Куда тебе идти на ночь-то? А я соберу всё, да поутру пойдёте.
Брат Парамон остро посмотрел на мужика, искоса на Неждана, глянул на небо, по которому ползла низкая сырая туча. И поклонился. Но, распрямляясь, произнёс:
– Только припас сейчас. Расплата за ним.
Мужик закивал, заулыбался, гаркнул своему Свитко, чтоб каши нёс на сеновал, квасцу и луку.
На сене Неждану было хорошо, он зарыл поглубже ноги, откинулся на спину. Соломинка щекотала щеку, пахло прелью, навозом, молоком. За дощатой стеной баба доила корову, и было слышно, как струйки из вымени пенят берестяное ведёрко. Начинало густо вечереть. Пошёл лёгкий дождь, сильнее запахло сено. Каша, приправленная салом, согрела, хотелось задремать, мягко провалиться глубже в копну.
– Что думаешь? – вывел его из полудрёмы голос Парамона.
Неждан встрепенулся, приподнялся на локте.
– Что думаешь про сего человека? – вновь отозвался брат Парамон, сидящий у набитой припасом торбы.
Неждан пожал плечами. А что думать – добрый дядька, накормил, спать положил, доброй сечки отсыпал, туес[39] мучицы, шмат копчёного сала дал, соли, сколько оговорено, за сколько заплачено. Что про него думать?..
Парамон внимательно посмотрел на Неждана, кивнул чему-то и сказал:
– Тебе первому не спать.
И где сидел, там и лёг, подтянув под себя завёрнутый в плащ меч.
«Чего тут сторожиться? – подумал Неждан. – Собаки вон, татя почуют».
Но перечить не стал, сполз по сену вниз и сел там, привалившись к копне.
Постепенно стихло всё, только шуршали мыши, глубоко в сене строя гнёзда, шелестел тихий дождь, перевернулся брат Парамон. Было не зябко, в окружении знакомых густых запахов – спокойно. Неждан сам не заметил, как задремал. Сколько проспал, не помнил, только вскинулся вдруг в чернильную темноту на ноги и всё, что увидел, – это ещё более тёмный, чем ночь, силуэт перед собой и что-то летящее в лицо, потом красную мглистую вспышку и снова тьму.
Парамон вскочил на ноги, увязая в сене, когда Неждан охнул и завалился вбок. Над ним стоял широкий хозяин с поленом в руке, рядом топтался его Свитко, не зная, куда девать руки.
– Бога не боишься?! – загремел Парамон и быстро глянул на завозившегося Неждана.
– Богов много, – прокаркал мужик, подступая. – Что стоишь, посвети лучиной! – ткнул он локтем Свитко.
Тот выскочил из-под навеса в морось, к избе.
– Думаешь, я по говору не признал? Филин урманский! А теперь богами кроешься?! Богов-то много – один стращает, другой от него защищает!
Под навес, прикрыв от капель шапкой огонёк, заскочил Свитко и поднял лучинку повыше, переступив через Неждана. От разлившегося пляшущего света мужик стал ещё шире.
– Мы под кровом твоим… – опять загремел брат Парамон, поглядывая ему за спину.
– И под кровом змей давят! – вскинулся мужик, ворочая поленом. – Отдавай, что в кошеле есть, и ступай со своим богом! Не то татем[40] крикну!
– Успеешь? – неожиданно спокойно опуская руки, спросил Парамон и снова посмотрел мужику за спину.
Тот резко обернулся, позади стоял доселе безмолвный урманов отрок. Багряно-чёрная в пляшущем свете кровь пузырилась, когда он гонял её туда-сюда вздохами сломанного носа, стекала длинными соплями с подбородка, блестели синие страшные, как мороз, глаза.
