Днём стало совсем тепло, тучи ходили по небу где-то далеко, как косяки сизых коней. Их стало видно, когда Неждан поднялся, следуя за Парамоном, на холм, которых много было раскидано среди березняка, покрытого дымной молодой зеленью.
На очередном холме брат Парамон осмотрелся и, забирая немного правее, вновь уверенно зашагал по известным ему приметам.
Повсюду колотилась возбуждённая весной жизнь. Тянулись с юга лебяжьи стада, лишь слегка прикасались к ветру крылами, чтобы нестись в его толще без усилий. Птичьи резкие пересвисты рассекали тишину, как сверкающие ножики. В прогретых лужах оживали лягушки.
И Неждану казалось, что он даже слышит, как лопаются на ветках почки, не выдержав внутреннего напора древесных соков, и открываются юными листками.
Даже под войлочной шапкой зудело сильнее обычного, может, от испарины, налепившей на виски пряди волос, а может, вши тоже откликнулись на зов весны и жизни. Отец говорил: если с болящего вши ушли – стало быть, зови волхвов – помрёт, а коли, напротив, зашевелились – на поправку пошёл.
К вечеру они вышли к холму, среди прочих обычному. Те же березняки упирались ему в подножие, взбегали кустами на глинистую кручу, так и не докатившись до вершины, из которой торчал высокий камень.
Брат Парамон остановился и долго смотрел наверх.
– Завтра поутру, – сказал он Неждану и пошёл вкруг холма, подыскивая ночлег.
Отстояв полночи, Неждан завернулся в старый плащ. Уснуть не удавалось – в бок напирал какой-то корешок, на небе полыхали звёзды, и совсем рядом ждала судьба под загадочным, вылезшим из холма, как воткнувшийся в ночное небо коготь, камнем.
Какова она, что даст оторванному от матери, от отца, пусть и не ласкового, но родного, вчерашнему калеке? И почему не Хотён или кто другой уведён от вековечной сохи посечённым в битвах урманом, сменившим меч на посох с крестом?
Поёрзав, он забылся. Во сне казалось, что кто-то смотрит на него, огромный настолько, что куда ни обернись – он есть со всех сторон.
Едва рассвело, Парамон поднял на ноги, заставил раздеться у ближайшего ручья и загнал в студёную воду, коротко приказав:
– Омойся.
И сам развёл костёр, погрел на прутике хлеб, подождал, пока Неждан съест, и, забросав угли, встал.
Неждан уже привычно сжал рукоять топора и пошёл следом.
По мере того как втаптывал сплетённые отцом лапти в сыпучую глину холма, камень всё вырастал.
Брат Парамон ждал на вершине, солнце трогало ему плечи, а к ногам Неждана тянулась длинная тень от камня.
– Я бывал здесь, когда был goði, я знаю, что здесь. Ты узнай сам.
Неждан потоптался вокруг и приблизился. Камень покрывали мхи. Поначалу показалось, что непогоды и морозы иссекли его поверхность, словно морщины, а потом под лишайниками Неждан начал угадывать какие-то значки, явно начертанные не ветрами. Он оглянулся на Парамона.
– Runsten[31], – сказал тот. – Камень, говорящий сквозь века.
Неждан провёл пальцами по странным знакам, камень, несмотря на утреннее солнце, был холоден.
– Я не смог прочесть все runar[32], когда был здесь давно. Они оставлены другим народом, не моим и, может быть, не твоим. Но на языке севера здесь тоже есть письмена.
Парамон подошёл к камню справа, присел и, вычищая пальцем мох из бороздок высеченных знаков, перевёл:
– Здесь спит великий воин. Равный славой богам, силой горе. Дух его не дремлет[33] – разумный, да пройди мимо.
Парамон замолчал, продолжая ковырять пальцем мох, потом распрямился, отряхнул руки и, схватившись за свой посох с крестом, произнёс:
– Я был разумен, ты – нет. И что под камнем, узнаешь сам.
Неждан обошёл камень ещё раз, снова потоптался…
Ему надо выкопать этот похожий на идола каменный клык? Он посмотрел на Парамона, тот молчал, уткнув бороду в грудь.
Неждан снова потрогал камень, нажал сильнее, отступил. Ничего не произошло, всё так же светило солнце. Упёрся двумя руками, плечом. Ничего.
Это был просто валун, пусть и исчерченный значками. Торчал между Нежданом и его судьбой, как пень, что он корчевал с мужиками на новом поле. Он попробовал его обхватить, перед глазами заплясали синие огоньки.
Тут была судьба! А этот валун стоял на пути! Синяя страшная бездна захлестнула голову, сначала стиснула грудь, а потом разлилась в ней безгранично, самого его делая безграничным, могучим!
Там судьба, его судьба, и ничто, никто не станет между!
Он взвыл, сам того не ведая, упёрся плечом, над ним качалось небо, лапти рыхлили землю – там судьба! Там судьба! Обхватил валун руками. Раскрошить, отбросить!
Камень стоял неколебимо.
– Что, не по плечу судьба? – услышал он Парамона сквозь гул в ушах.
Ледяная синь взорвалась в голове тысячами игл, забушевала гневом на Парамона, на эту глыбу. Он прижался к камню грудью, плечами, лицом. Слова Парамона резали и уязвляли – «не по плечу судьба!».
Кому не по плечу?!
Парамону со стороны казалось, что юнец сейчас начнёт грызть испещрённую рунами глыбу. А у Неждана в голове бушевал буран, сквозь который он видел одно – своротить, низвергнуть. И, взвыв пуще прежнего, своротил. Своротил руками.
