– Иоаким Корсунянин, крушитель идолов, послал тебя за судьбой, – продолжил Парамон. – Я, некогда Бруно, сын Регина из Уиланда, был viking[22] и godi[23]. Что значит витязь и волхв. Я ходил на drakkar[24] в земли саксов, бился с воющими, как волки, людьми с острова Эйри[25]. Видел, как по морю плывут ледяные горы – я шёл по дороге китов туда, где ждала слава. Стоял в стене щитов. Убивал, и убивали меня. Видел много смертей, за которыми почти не видел жизни.
Он замолчал, перед глазами встали воспоминания. После службы у князя их ярл решил взять удачу в набеге на греческие селения за печенежскими степями у горы Фума[26].
Они брали только серебро и детей, которые могли быстро идти. Брали, чтобы продать хазарским[27] торговцам, это приносило тяжесть их кошелям и подтверждало удачливость ярла, которая суть та же монета.
Воины корсунского дукса[28] не успели за ними, и они вышли в печенежские степи со всем, что взяли. Преследовал их только старый жрец распятого бога, не с мечом, с посохом, на котором был вырезан крест.
На привале в сухом овраге жреца, когда тот подошёл к костру, у которого плакали дети, хотел отогнать топором Кьяртан. Но на Кьяртана жрец даже не посмотрел, сел к самому маленькому и принялся говорить на своём языке.
Воины тогда одобрительно заворчали, отметив храбрость. Пламя костра изгибало темноту, меняя на их лицах тени как маски. Ярл с усмешкой сказал, что нужно удвоить охрану, а то старик отобьёт добычу. А тот вдруг ответил на вёстергётландском наречии[29], медленно, но правильно подбирая слова, что если нет воли его Бога вернуть детей к их очагам, то он будет с ними, пока возможно.
Кьяртан сказал, что, пожалуй, такого старого, как он, хазары не купят.
Воины засмеялись, жрец не ответил, и тогда сам Бруно Регинсон, в то время ещё годи, спросил, зачем верить богу, не защищающему своих людей.
Жрец ответил, что воля его Бога всесильна. Бруно бросил в огонь палку, взметнув ей в темноту искры, и сказал, что воля бога, отдающего своих людей и серебро так просто, – слаба.
Старый жрец посмотрел на него и медленно произнёс, что даже Бруно, сам того не ведая, волю Его исполняет. Бруно хмыкнул тогда и отошёл.
А под самое утро их обложил небольшой отряд печенегов[30], прирезавших часовых так, что те не издали и звука.
Вспомнил, как Кьяртан со стрелой в бедре выл, пластая топором выскочившие из тьмы чёрные вопящие фигуры. Как ревел ярл, призывая сомкнуть щиты, пока его не ударила в шею стрела.
Как он сам, теснимый тремя спешившимися печенегами, – крутые, поросшие кустами склоны оврага заставили их слезть с коней, – отбил щитом копьё, ткнул топором. Отбивал и бил, плясал танец смерти. Как стоял старый жрец, опираясь на свой посох, не шевелясь, и как плакали и кричали дети за его спиной, на фоне пламени казавшейся огромной.
Если бы не стрелы и внезапность, они бы отбились, а так солнце, заглянувшее в овраг, застало побратимов лежащими без дыхания вперемешку с печенегами. На ногах стояли только двое, он сам, Бруно Регинсон, покрытый чужой кровью, с одной только царапиной на плече, и старый жрец распятого бога, опирающийся на посох.
Бруно пошёл к нему, но замер, замер перед доблестью – жрец был мёртв, в нём торчали стрелы, и стоял он только потому, что опирался на свой крест, и потому, что за спиной были дети.
Он тогда побратимов не похоронил и жреца оставил стоящим, потому что даже в смерти тот не лёг на землю, и не в силах человека было укладывать то, что оставил стоять Бог. Чью волю исполняя, он, Бруно, вывел детей из оврага на юг, неся на руках жизнь прижавшейся к нему черноглазой девчушки.
Вспомнил, как их окружили всадники из Корсуня. Кричали, замахиваясь на него, а его самого окружили живым щитом дети. Как вцепилась в бороду девчушка, когда чьи-то руки хотели её от него оторвать. И как в Корсуне, в доме Распятого Бога, он принял имя Парамон – что значит верный, а потом учился видеть только жизнь в белом монастыре у сине-зелёного моря.
Сердце, душа его наполнялись жизнью, но тело иногда само собой вспоминало умение причинить смерть, как с тем мерянином. А от этого желала уйти душа, ибо не было больше в её пространстве места для убиений.
Но как защитить хрупкость жизни, если не силой?!
Иоаким Корсунянин поднял на ноги этого мальчишку, снимающего сейчас с угольков пропёкшуюся рыбу, этого берсерка, и он, брат Парамон, поможет его силе стать святой или хотя бы обуздать неистовость. Должен, должен пред Господом и самим собой. Спасти тех, кто в момент неистовства окажется с ним рядом, да и его самого спасти от них.
«Κύριε ἐλέησον, – подумалось ещё ему по-гречески. – Господи помилуй, помилуй мя грешного».
Неждан смотрел, как брат Парамон глядит на костёр, шевелит плечами и бородой.
– Страх Божий, – сказал Парамон вдруг скорее не Неждану, а пламени, – это не когда ты страшишься Господа, но когда боишься Его потерять. Ты поел. Идём далее.
