Хотя, если сильно подумать, то не было в этом вообще ничего удивительного: работа с “окном Овертона” во всей своей многоликой красе. Скорее всего, очень скоро иные заявят о своем существовании в этой реальности. И никто уже не удивится. Я лишь тому яркий пример.
— Муль. Ну какая из меня эта… иная? Я волос своих без разрушений и жертв причесать не могу. В моей жизни чудес не бывает! — споткнулась об ироничный взгляд некоторых и осеклась. — Ну. Почти.
— Я к сожалению, очень так себе ведьмочка, и тебя протестировать не смогу. Хотя, если моя догадка верна, то даже самые могущественные из иных этого сделать не смогут. Хотя есть пара идей. А! К слову сказать: скажи, Лель, какого цвета крыша у нашего дома?
Она просияла, как яркий фонарик, даже немножко подпрыгнула.
Я удивилась. Муля — дальтоник? Так они вроде мальчиками должны быть…
— Красная, Маш, что за глупости! Точней, темно-красная.
— Вот! — теперь она точно подпрыгнула на ноги, покатилась вокруг меня быстреньким колобком. — Я так и думала! Антошка!
— Да тут я, тут! Синяя она, синяя. И что ты надумала, милая? Чувствую я что-то неладное. Колись, давай, Маш. Обещаю почти не орать.
Завтракать у садового очага было странно, но очень уютно. Покрытые утренней росой кусты, остатки ночного тумана, высокое северное солнце, сверкающее бликами на тяжелых гроздьях поздней персидской сирени.
Антошка принес широченный поднос с высокой гейзерной кофеваркой, тарелками полными бутербродов, мюсли, какие-то йогурты, а в зубах держал за деревянную ручку крупную медную сковороду.
Судя по перекатывающимся по подносу яйцам и пачке нарезки бекона — тут планировалась еще и яичница. Всем крупные мужики хороши, но прокормить их…
А я вспомнила с грустью наш с Котом завтрак и чуть не расплакалась. Отвернулась, сделав попытку выскользнуть из-под купола пристального Мулиного внимания. С трудом глотая слезы, за шиворот вернула себя в круг реальности.
— Я маг — расчехлитель дальтоников? Тот, кто назначит мне кучу уколов сразу видит все в синем свете? — кстати, мне как бы еще возвращаться в больницу. Как это не прискорбно.
— Нет. Что-то мне подсказало: меня снова надули. Я прав, радость моя, крыша красная?
Абрамыч даже не дрогнул. Передал нам поднос бутербродный, водрузил в центр наполненной горячими углями плоской чаши очага свой кофейник, примостил сковородку, и только потом с укоризной воззрился на Машку.
— Ага! — она радостно согласилась. — Но все нормальные люди ее видят синей. Кроме меня. Бесит потому что.
— Я маг-великий-смотритель-по-Мулиному? Древний дар, очень ценный? — мне было сейчас не до крыш, совершенно.
— А знаешь, Машунь. Ты права. И это многое объясняет. Антимаг, говоришь… А есть еще способы?
Да о чем они оба? Меня просветит кто?
— На полке стоит хохотательный чай. Только, боюсь, он по-любому ее не проймет. Не показательно. Ты успел что-то узнать? Не томи. У меня чистый ноль, хорошо в этой конторе работают с информацией.
Антошка тянуть и не собирался, радостно нам сообщив, что Марк все-таки жив. Это точно. И это хорошая новость. Далее — только плохие.
Жив. В голове как кувалдой стучало: жив, жив, жив. Отчего же так больно?
Где же ты. Счастье мое, что с тобой?
А дальше случилось немножечко странное: Или множечко. Я не успела понять. Повинуясь какому-то импульсу интуиции, я мысленно позвала его. Глаза закрыла и закричала. Молча.
Как в темной комнате зовут серую кошку. Попытаться поймать там ее — дело глупое. А приманить словом ласковым, или даже мыслью, как я сейчас, можно. И у меня получилось, похоже.
Острая боль, выворачивающая наизнанку тоска, и ощущение полной беспомощности ввалились в сознание, сжали, расплющили. Женский голос, мне едва только слышный, но я его сразу узнала:
— Ты кажется, кажется, овдовел только что. Надо же, как печально. Мне так жаль… И даже не понимаешь сейчас, о чем речь. Хочешь меня?
— Нет. — этот голос я тоже узнала. Сипло, едва шевеля пересохшими от мучений губами, произнес. Марк? Я у него была где-то в сознании, оглушенном, туманном, задушенном.
— Зря ты так. Воздержание умножает страдания. Я помогу тебе.
Голос стал ближе, и прикосновения чьи-то к спине обожгли отвратительным чувством брезгливости.
— Оставь меня, Гира. И руки свои убери. Я не звал тебя.
Отодвинулась. Сразу дышать стало легче.
— Что-то в этом не так… — и совсем другим тоном взревела она жутко: —Лиас! Ты поклялся мне всеми хвостами, что это средство надежно и он станет у нас гуттаперчевым. Не похоже!
Невнятное бормотание рядом, молниеносный удар в ту же сторону, оглушительный визг.
— Мне нужен послушный котенок. Работай! Рисковать всем просто так я не намерена. У тебя есть два дня. — снова удар, дикий крик, запах крови, от которого мне стало дурно.
Били не нас. И мне не было больно. Словно все происходившее видел он за толстой полупрозрачной стеной. Как беспомощный зритель взирая на жестокое избиение.
— Ах! — вдруг рывок, дыхание остановилось и меня выдернули за руку из этого серого омута тягостных ощущений.
— Держи ее!
В лицо плеснули холодной водой. Подскочила, как будто выныривая, задышала.
