— Как видишь, сработало. И что с этим мы будем делать? — люблю я определенность, это женское, извините.
— С этим? — толчок снова бедрами и ухмылка ехидная.
Теперь, кажется, я поверила в то, что Кот наконец-то вернулся. Меняющийся постоянно, как ветренная Питерская погода.
— Вот уже даже не знаю я, что с этим делают. Как-то успела забыть.
И взгляда не разрывая, медленно выпрямилась, выгибаясь назад, совершенно бесстыдно и даже распутно.
А я тоже умею играть в эти игры. Точнее — учусь очень быстро. Хороший учитель попался.
Держался учитель секунд десять точно. Вот, что значит долгие годы тренировок и… Взгляд Марка скользнул по груди, темнее стремительно, будто небо перед грозой штормовое.
— Ах! — его губы все еще были холодными.
Обжигающий холод губ и чувствительный толчок влаги раскаленного языка. Ошеломительное сочетание.
Холодные руки на коже спины, ласкали, ощупывали, будто бы проверяя, не потерялись ли что все короткое время нашего мучительного расставания.
— Вспоминаешь? — снова насмешливое.
— Память девичья. Сотня всего мегабайт.
Он сильно и медленно опускал меня на свои же колени, выгибая все круче. Желание. Жгучее, яркое, жадное оно полыхало в его глазах синим пламенем. Да, — мне понятное и откровенное.
— Как же я замерз без тебя… — он действительно все еще был очень холодным.
Весь. Ледяной. Только дыхание становилось все горячее. И взгляд. В глазах Марка бушевал настоящий пожар верховой.
И шутка, пришедшая в голову тут же, оставлена мною была до лучших наших времен. Сейчас все серьезно.
Губы, руки. Он тянулся ко мне, как теплу очага. Согревался, как чашкой горячего чая, смакуя на вкус, приникая и пробуя. Оттаивала глыба льда.
А я страстно себя отдавала. Раздувала те маленькие уголечки, что не успели еще робко погаснуть. И у меня получалось.
Когда так случилось, что мы обменялись ролями? Пол стал вдруг столешницей, и вот уже я зябну от жажды и возбуждения, а он надвигается неукротимо, как знойный шторм у Экватора.
Руки горячие, обжигающие поцелуи. Раскаленное мускулистое тело, гибкое, как боевой крепкий лук. И теперь уже я жадно трогаю каждый жгут каменных мышц, глажу роскошную теплую кожу, перебираю мягкие светлые шерстинки на ней.
Марк тихо порыкивает, двигаясь, забирая меня вместе с собой. Сопротивляться бессмысленно, он ведет в этом танце, а я получаю странное, когда-то уже запрещенное мной для себя удовольствие, подчиняясь мужчине своему абсолютно во всем. Словно за руку в Рай. Доверяя и не жалея.
Наше слияние не было нежным, только бурная страсть изголодавшихся тел. Совпадение душ, потерявшихся и нашедших друг друга. Безумие совершенное, острые ощущения, без мыслей и без сомнений.
Потные, обессилевшие совершенно, мы лежали на письменном (между прочим!) столе, все еще обнимаясь. Как будто бы опасались потеряться опять.
Я открыла глаза, встретив его нежный взгляд и улыбку. Какой же красивый! Похудевший ужасно, даже нос заострился. Бледный. Синяки под глазами, очерченные резко скулы, усталость в тенях под ресницами.
Когда я успела запомнить каждую его черточку? Разрезающий левую бровь острый шрам, ямочку на подбородке, жесткую линию резных, ярких губ. Смотрела бы и смотрела. Только… Наши вопросы не ждали. И главный я прямо сейчас и задам.
— Почему? — шепотом, прямо на ухо.
Он отстранился, объятие ослабляя и усмехнувшись ответил:
— Ждал целый год, вовсе даже не сразу все бросив и не примчавшись к тебе в первый же вечер? Сам себя спрашиваю постоянно. Наверное — идиот.
Я отодвинулась осторожно. Он так шутит? Попалась строго взглянуть на него, он ответил улыбкой, и я тут же проиграла быструю эту дуэль. Молниеносно.
Зато, разглядывая его, отогретого, совершенно оттаявшего, я вдруг увидела нечто новое.
С широченного мужского плеча по ключице и вниз вырисовывалось плетение из плавных линий. Очень красивое, яркое, золотистое.
Сложный орнамент. Что-то он мне напоминал неуловимо. Совершенно точно, его здесь раньше не было! Мало того, я отчетливо помнила, как раздевала сегодня его, своего самого лучшего в мире мужчину. И никаких этих рисунков на груди тогда не было.
Пальчиком аккуратно потерла. Стираться не собирался. Присмотрелась, ведомая интересом натуралиста: рисунок был частью кожи. Даже не татуировкой, а практически живой инкрустацией.
Вензель. Это была монограмма, искусно спрятанная в сложных завитушках узора. Отчего-то я была в этом уверена. Абсолютно неизвестный мне алфавит. Очень красивая вязь.
Кот молча смотрел мои изыскания и улыбался. Мы бы так и валялись бездумно и безответственно, молча друг друга разглядывая, и этим молчанием говоря очень многое.
Что нас ждет?
Неизвестно.
Кто мы есть?
Непонятно.
Что нам с этим делать?
Неизвестно совсем.
— Кхм! — где-то рядом вдруг громко раздался голос Маруси. — Я извиняюсь, конечно, но через десять минут у Гесера тут вроде как совещание. Вы можете не спешить, но если ему придется объяснять по какой причине…
— Раньше сказать не могла ты никак? — под яростное шипение Марка мы уже одевались.
— Неа. Занята была. Пари выигрывала. — Маруся довольно мурлыкнула.
