С этого момента образ морских зверей для меня навсегда связался с грандиозным простором морских побережий. В каждом случае это выглядело по-своему, но всегда поражало, как эти огромные существа малы по отношению к пространству, в котором они живут. Впечатление от первой встречи с новым для тебя зверем всегда неожиданно. Когда я впервые увидел сивучей, я вдруг понял, откуда взялось название «морской лев». Еще в детстве я недоумевал, почему называют морскими львами (которых я видел только в зоопарке и в цирке) зверей, так не похожих на львов. В группе сивучей, расположившейся ближе к берегу, я увидел огромного, почти белого самца с могучей шеей, покрытой короткой, но заметной шерстью. Зверь спокойно лежал в окружении самок, повернув голову в мою сторону Это была монументальная фигура лежащего на скале льва! Он выглядел даже не как реальный лев, а как статуя, для которой скала служила постаментом. Я сразу представил себе впечатление первых мореплавателей, встретившихся с этим зверем и увидевших его издалека. Конечно же лев — первая ассоциация, которая приходит в голову.
По существу, наша поездка на Шипунский не была удачной — трудностей в ней было больше чем достаточно. Главная неудача была в том, что в тот год размножения сивучей на берегах полуострова не было. Звери даже не выходили на берег и лежали лишь на торчащих из моря утесах. Кроме того, раз не было новорожденных, то и группировки зверей не были постоянными. Задачей нашей экспедиции была запись звуковых сигналов сивучей, для чего тоже очень важно было захватить сезон размножения. Не найдя зверей на берегу, мы стали искать возможность наблюдать их с максимально близкого расстояния. Издалека были видны две группы, лежащие ближе других к берегу на двух соседних скалах. Ближайшая из них была на расстоянии около 70 метров от берегового скалистого мыса. Как же долги были наши поиски пути к этому мысу, к плоской вершине ближайшей к зверям скалы, которая так заманчиво выглядела издалека. Десять дней продолжались поиски путей подхода к этой скале. Изо дня в день мы безрезультатно лазали по сыпучим обрывам. Я никогда не был скалолазом и, наверное, не поверил бы, если бы мне показали со стороны, как мы лазали тогда. Иногда даже с тоской думалось: «Неужели мы сегодня ночью будем спать на своем маяке?»
Но не это главное, что осталось в памяти. Когда мне удавалось добраться до очередного уступа, где можно было перевести дух, хотелось отвлечься, и я брал бинокль и смотрел на сивучей, на океан, на берега полуострова. В море часто проходили группы косаток, а на склонах берегового обрыва жили семьи черношапочных сурков. Косатки нередко шли совсем недалеко от камней, на которых лежали сивучи. Я читал описания паники, в которую приходят сивучи при близости косаток, пытаясь подчас выпрыгивать даже на борта судов. Наши сивучи не выказывали никакой видимой реакции на проходивших мимо косаток. Равным образом косатки не обращали ни малейшего внимания на сивучей. Скорее всего косатки не нападают на сивучей у самых скал. Здесь они деловито проходили мимо, а иногда начинали кружиться в прибрежной бухте, по-видимому ловя рыбу. При этом нередко животные показывали свое белое брюхо, до половины выскакивая из воды. То, что на эти наблюдения было мало времени, а затем надо было опять балансировать на сыпучем обрыве до следующего уступа, придавало им особую остроту. Но сейчас я гораздо больше помню эти паузы с наблюдениями, чем то состояние, в котором находился между ними.
Наконец мы нашли путь к намеченной скале. Он занимал у нас более двух часов, причем, возвращаясь вечером на маяк, мы должны были ежедневно делать восхождение на почти отвесный двухсотметровый склон, которое в конце дня было очень утомительным. Поэтому мы поставили палатку на полпути к месту наших наблюдений, возвращаясь на маяк лишь раз в неделю.
На каждой из двух скал, видимых с нашего наблюдательного пункта, лежало по одному крупному секачу. Количество самок и молодых зверей менялось, однако некоторых из них мы через несколько дней знали в лицо. Секачу с дальней от нас плоской наклонной скалы (мы ее называли «Плоским камнем») мы дали имя Пискун за отрывистые, несколько визгливые крики, очень далеко слышные. Подобных криков мы не слышали от других самцов на Шипунском. Это был очень светлый могучий зверь в расцвете сил, с покатым лбом и большими глазами. На ближайшей к нам скале «Круглый камень» с отвесными краями лежал огромный старый самец со стертыми клыками. От Пискуна он легко отличался рыжей окраской, крутым лбом и маленькими глазками. Его мы назвали Зубром. Пискун и Зубр, как мы убедились впоследствии, представляли собой два выраженных типа облика взрослого самца-сивуча.
