Люди расходятся не сразу, пытаясь осознать обрушившуюся на их головы беду. Немногие помнят 1870-й, война для них – абстракция, пустое слово, головокружительное и возбуждающее, немцев они считают экзотическим варварским народом, фронт – таинственной территорией, где-то там, в лимбе[28], за убогим крестьянским горизонтом. Самые пылкие патриоты восклицают: «Мы идем воевать!» – и косятся на соседей, как необъезженные лошади. Они знают, что придется убивать. Знают – это свершившийся факт, уверенность, истина. Есть даже разумное обоснование: на войне нужно убивать, разве нет? Каждый перереза́л горло свинье, втыкал нож в глаз кролику. Стрелял оленей и кабанов. Топил котят. Все ставили капкан на лису, травили крыс, сворачивали головы гусям, уткам и курам. Они с первого дня жизни видят, как матери и отцы лишают жизни животных, они переняли эти жесты и научились их повторять, убивая зайцев, петухов, коров и голубей. Они проливали кровь, иногда пили ее. Им знаком ее запах и вкус. Но боши? Как убить бошей? Разве они не станут убийцами, воюя с бошами? Несколько задир и фанфаронов похваляются, что будут резать врагов, но большинство молчит. Скоро все расходятся по домам, чтобы собрать укладку – пару рубашек и несколько безделиц на память о лицах любимых людей и родных местах. Некоторые идут не домой, а на поля – война войной, а работа работой.
На площади Элеонора ищет взглядом Марселя, но он ушел, не дождавшись, когда закончится сельский сход. Подобрал косу, оставленную посреди луга (лезвие так нагрелось на солнце, что жжет руку), и продолжил косить с еще большим остервенением.
Элеонора бежит по пыльной дороге, придерживая рукой подол платья, и влетает на поле, совсем запыхавшись. Марсель стоит к ней спиной и правит косу, колосья ложатся широкими валками, стрекоча, как цикады. Девушка подкралась бесшумно, но он заметил ее тень и резко обернулся.
– Не видишь, я работаю?
– Ты не можешь уйти. Ты должен остаться, – выдыхает Элеонора.
– И как же я это сделаю? Хочешь помочь, не торчи тут. Я могу закончить. Успею до завтра. Даже до полуночи. Я могу… Ну же, беги домой! Не зли меня! Пошла отсюда!
Он машет рукой, перепугав стайку кормившихся на пашне воробьев. Элеонора отшатывается, как от пощечины, поворачивается и убегает, оступаясь на камнях.
У Марселя дрожат губы, он часто моргает и смотрит ей вслед. Несколько долгих минут он не может шевельнуться. Коса сверкает, воробьи, забыв страх, снова клюют зернышки в соломе у его ног.
Из открытых дверей церкви струится слабый свет. Женщины каждый час задувают свечи: внезапный прилив религиозных чувств случается у всех, всякий имеет собственные метафизические нужды, но, как известно, «пряников сладких всегда не хватает…» Люди идут мимо распятия, трутся друг об друга плечами, сидя на скамьях, пихаются локтями, молясь на маленьких табуреточках, опускают монетку в ящик для сбора пожертвований и уходят со спокойной душой и пыльными коленями.
Мужчины, получившие на призывном пункте предписание и солдатскую книжку, собираются в кафе, чтобы отвлечься, забыться. Старики угрюмы, как выбракованные животные, призывники озабочены и нетерпеливы. Один из них влезает на табурет и зачитывает статью из «Республики Трудящихся»:
–
Хор голосов скандирует: «
