Отправление резервистов в Гасконский и 288-й пехотный полки проходит в обстановке всеобщего возбуждения и соперничества. Разве не должны они радоваться, что переживают исключительный момент, нечто такое, что изменит их заурядные жизни? Каждый день кто-то собирает вещи – две фланелевые рубашки, две пары кальсон, два носовых платка, две майки, свитер или пуловер, две пары шерстяных носков, фланелевый кушак, шерстяные перчатки и шерстяное одеяло – стоимость «солдатского приданого» будет немедленно возмещена по прибытии к месту назначения. Нехитрые пожитки кладут на телегу, которой правит отец или дед. Иногда их сопровождают сыновья, двое или трое. Они машут сестре, матери, любовнице, рыдающим на площади Пюи-Ларока. Односельчане приветствуют уходящих, ребятишки и собаки бегут следом, дети вопят, а псы лают, пока не устанут. И тогда на округу снисходит тишина – неизменная и равнодушная, только истошно кричат сороки и извечные птицы войны – вороны. По полю скачет заяц, в воздухе разливается аромат резеды, и доблестные сердца патриотов сжимаются от тоски. Они касаются друг друга плечами, коленями, локтями, и тактильный контакт успокаивает.
Жизнь в Пюи-Лароке замерла в недоумении. Мужчины уходят, исчезают из пейзажа, материальное ощущение пустоты рождает новые суеверия. Никто не смеет занять кресла, в которых они отдыхали, вернувшись с полей. Стол, вопреки здравому смыслу, накрывают по-прежнему – будто они дома, – чтобы отвести от отсутствующих несчастье. Проходя мимо закрытой двери кузницы (хозяин ушел на войну), люди крестятся, как на святилище. Одежда призванных, сохранившая, пусть и ненадолго, их запах, висит на стуле, а иногда лежит на кровати, как саван, и женщина засыпает, уткнувшись в нее лицом. Под навесом куры устраиваются на ночлег на механической косилке. Летучие мыши укрывают своих малышей сухими крыльями, их хрупкие силуэты качаются в тепле чердака. Скрипят ветки орешника, сорокопут[33] накалывает на шип боярышника добычу – тушку землеройки с серебристым животом. На исходе дня матери выходят на ступени крыльца и кричат, зазывая детей домой. Теплый ветер доносит издалека рев осиротевшего осла, запахи едкого дыма и супа, крик ребенка.
Печальный бесполезно-ничейный старик бродит по полям, тыкает палкой в обочину, вспугивает фазаньих курочек, которые прячутся в канавах и зарослях пыльного кустарника.
В первые после ухода солдат ночи по темным дорогам «плывут» огоньки. Женщины, вынырнувшие из беспокойного сна, щупают ладонью холодную постель, поднимаются, зажигают лампы и выходят на улицу – проверить, закрыты ли ворота хлева на щеколду и не исчезли ли вместе с мужчинами поля.
На смену хмурым вечерам под выжженными небесами неизбежно приходят нескончаемые утра. Крестьянки просыпаются, встают и одеваются в тот же час, когда это делали их мужья и сыновья. Они сами правят косы, вскидывают их на плечо и идут на поля. Косят, полют, вскапывают, проявляя вдвое больше стойкости и упорства, чем прежде. Женщины потеют и отхаркиваются в пыль – как мужчины, по-мужски толкают тачки, погоняют мулов и запрягают в телеги меринов. Они вяжут снопы и перекидывают солому. Засыпают в сумерках на простынях, которые штопают снова и снова, хотя глаза уже плохо видят игольное ушко.
Двадцатого августа, в день смерти папы Пия Х, у вдовы нет времени на «сантименты». Отсутствие мужчин сотворило иную реальность. Новые обязанности так утомительны, что женщины видят другую картину мира и других себя – свободных и ответственных. Пока это всего лишь ощущение, мимолетное неназываемое впечатление, рождающееся в ночи. Им снится возвращение мужчин с войны, вот только старый мир не возвращается, он исчез бесследно.
Они наблюдают за оставшимися в деревне стариками и подростками, поглядывают на горбуна, слепца, идиота, иногда чувствуют животное желание и забывают об уродстве и данных у алтаря обетах. Женщины соблазняют девственников, обрекают себя на быстрые свидания «без подготовки» в амбарах, кустах, на сеновале… Они задирают юбки и зорко следят за окрестностями, чтобы не попасться на глаза соседкам.
