Ладно, садись. Садись, кому говорю, что еще ты можешь сделать? Ничего другого мы сделать не можем, ни ты, ни я. Только сидеть и ждать. Кто-нибудь придет… Дым, хаос, крики – люди не могут не заметить… Придут и увидят. Не знаю, что тогда будет. Я слишком устала, чтобы думать. Сейчас я знаю одно: мы должны ждать здесь, сидеть на диванчике и смотреть друг на друга. Ты, ребенок, и я, старуха, у которой нет ни желаний, ни надежды, ничего такого, что держит людей на плаву, разве что сердце, которое продолжает биться. Против моей воли, уж ты поверь… Я бы предпочла ничего этого не видеть и не знать… Но я тут, с тобой, я одна все еще держусь на ногах в этом аду. Только я знаю, что мы натворили, и вижу собственными глазами, к чему мы пришли. Я – беспомощная, бесполезная старуха и могу лишь смотреть, как наступает время сбора зловещего урожая. И я не удивлена. Ты не увидишь на моем лице признаков удивления – только страх. Страх слабой жалкой старухи, страх древней Элеоноры, не способной ни от кого защититься, даже от своей семьи. Твоя бабушка Элеонора давно все знает, с незапамятных времен, хотя иногда забывала. Со временем плохие и страшные вещи начинают казаться не такими и опасными. Когда угроза вызревает и становится очевидной, когда уже почти веришь, что приручил жестокость, старый враг показывает зубы. Кидается, в одно мгновение разрывает путы и цепи, сбрасывает намордники, которые ты надевал на его многочисленные зубастые пасти. И все летит к черту, разбивается в мелкие дребезги. Ломается даже печать молчания, а ведь она прочнее сургучной или свинцовой пломбы. Я чувствую страх, ужасный страх, но не удивление, потому что в глубине души всегда знала: нельзя безнаказанно сеять столько раздора, боли, тайн и ненависти… Я надеялась, что успею умереть и меня похоронят в земле Пюи-Ларока, в могиле, где давно лежат мои родители, давшие начало нашему роду.
