Собрались у окраины под защитой огромных тополей. Чистяков связался с Пантелеевым, доложил о результатах боя.
– Ну и не телитесь. Гоните к назначенному месту, – приказал командир батареи.
Сведения о подбитых немецких машинах и раздавленных пушках он словно пропустил мимо ушей.
– Подождите, дайте с коробочками разобраться. Почти все повреждены! – кричал в отчаянно трещавшую рацию младший лейтенант.
– Все не слава богу. Быстрее разбирайтесь.
Молодецкого удара по никому не известной деревеньке Сухая Терёшка явно не получилось. Опорный узел в основном уничтожили, сумели уйти менее половины гарнизона. Но, как всегда, немцы наносили крепкие удары.
Рота капитана Сенченко, вернее, ее остатки, представляла удручающее зрелище. На ходу остались всего три танка. У одного из них не вращалась башня, а экипаж старшины Кочетова был сплошь контужен. Лобовой удар повредил систему наводки орудия. Кроме того, треснуло одно из колес, и его срочно меняли с помощью других экипажей. Башнер-наводчик, едва не главное лицо в экипаже, от которого зависела меткая стрельба, лежал среди раненых.
Вначале мелкие раны не внушали опасения, но вскоре лицо опухло, посинело, а глаза превратились в узкие щелки. Сам Кочетов с перевязанным плечом лежал рядом с машиной и жадно пил холодную воду из фляжки. Сумеет ли он дальше воевать, неизвестно.
«Тридцатьчетверка», которая сопровождала самоходную установку Чистякова, лишилась командира. Гусеницу натягивали под огнем противотанковой пушки и пулемета. Двое танкистов были ранены, а снаряд, ударив в моторное отделение, вызвал повторный пожар, который с трудом потушили.
Танк притащили на буксире, осмотрели и пришли к выводу, что без ремонтников не обойтись. Но самой острой проблемой стали раненые. Их лежало и сидело в тени тополей человек двадцать пять. Санитары наложили перевязки, шины на пробитые руки-ноги, но половине требовалась срочная медицинская помощь.
Обгоревший танкист, не находя себе места от боли, вышагивал, растопырив сожженные до костей руки. Ему наливали спирта, он затихал, но, посидев немного, снова вскакивал.
– Когда в санбат повезут? – повторял он.
Трое-четверо лежали без сознания, изредка приходя в себя. Парнишке – десантнику лет семнадцати – оторвало ступню. Он весь покрылся нездоровым румянцем, стонал и вскрикивал. Спирт, который ему давали, чтобы облегчить боль, в парня не лез. Его сразу начинало рвать.
Сносили убитых и складывали в ряд. Экипажи возились с повреждениями. Чистяков и Лученок забрались под самоходку и рассматривали закопченное днище. Тимофей ковырнул монтировкой, сверху посыпалась окалина и отвалился сгоревший кусок металла.
– Как на сковороде, нас чуть не поджарили, – рассуждал механик. – Хорошо, что быстро с фрица соскочили. А то бы солярка вспыхнула. Маслопровод протекает, сколько мы за вчера и сегодня ударов словили? Штук пять, не меньше.
Сенченко разговаривал по рации со Швыдко и заикался от злости:
– Машины побитые в порядок приводим и мертвых собираем.
Должно быть, Швыдко небрежно отозвался о погибших, потому что командир роты взвился и стал заикаться еще сильнее:
– Я ребят в канавах валяться не оставлю. Ты… вы, товарищ майор, о людях не имеете права так говорить. Еще нужна са-санитарная машина. Двадцать раненых, почти все тяжелые… а танков в строю всего три. Какие потери у немцев? Чистяков доложит, мне тяжело говорить. Да, контужен, но в строю остаюсь. Саня, переговори с майором.
Последние слова он произнес почти с ненавистью. Чистяков, никак не обращаясь к майору, сообщил, что уничтожены два штурмовых орудия, один танк Т-3 и три противотанковых пушки. Наших погибло тринадцать или пятнадцать. Немцев уничтожили десятка два, может, чуть больше.
– Раненых распорядитесь забрать, – напомнил Саня, глядя на дергавшегося в агонии паренька с оторванной ступней.
Затем сунул трубку радисту из машины Сенченко и приказал связаться с Пантелеевым.
– Иван Васильевич, раненых человек двадцать пять, половина – тяжелые. Надо срочно эвакуировать, помирают люди. И снаряды подвезти, у меня всего ничего осталось. Швыдко сообщили, но я на него не надеюсь.
Ответ получил сухой, которым Саня остался недоволен. Пантелеев сказал, что о раненых уже доложено, но все они из состава танковой бригады. Решение принимает их начальство. А снаряды самоходчики получат на месте. В конце разговора посоветовал не задерживаться.
– Двигайтесь хоть тремя машинами, хоть двумя. Но, если задержитесь, могут обвинить в трусости, – и добавил совсем уж не к месту: – Уклонение от боя приравнивается к дезертирству.
– Спасибо, что просветили, – буркнул Саня.
Паренек дернул обрубком последний раз и вытянулся. Глаза смотрели в небо, замутненное дымом от пожаров. Еще Саня заметил, что из укрытий вылезли местные жители. Тушили дома, растаскивали баграми горящие сараи.
Подошли две женщины и бородатый мужик. За ними вереницей тянулась стайка детей. Один из мальчишек постарше был одет в немецкий френч, свисающий до лодыжек. Принесли два больших кувшина молока, а мужик бутыль самогона.
– Спасибо, что село спасли, – поклонились женщины.
– Чего там спасли, – криво усмехнулся Саня. – Вон сколько домов сгорело.
– В соседних селах подчистую все сожгли. Нам, считай, повезло.
– Примешь стакашку, товарищ лейтенант? – обдув пыльный стакан синего стекла, предложил мужик.
– Нет. Танкистам тоже не предлагай.
– А я выпью, – протянул руку старший сержант, командир десантного взвода. – Чтобы все это блядство не видеть.
Он был на взводе, но держался крепко. Опрокинул стакан, женщина протянула ему ломоть хлеба.
– Чего ругаться? – сказал мужик, наливая новый стакан бойцу, подошедшему следом. – Воевали вы смело и немцев вон сколько перебили.
– Это нас перебили, – стукнул себя в грудь сержант. – Вечером роту в один взвод свели и тыловиков добавили. Поставили меня ими командовать потому, как всех офицеров поубивало. Сейчас от роты, то бишь взвода, отделение осталось. И те, которые лежат, почти все мои. Их в госпиталь везти надо, а машину не дают.
– Как тут немцы себя вели? – спросил радист Денисов. – Зверствовали небось?
Ему было интересно. Это была первая деревня, в освобождении которой он принимал участие.
– Так и вели, – рассказывал мужик, не забывая наливать стакан за стаканом и поднося раненым. – Когда переночевать надо, из домов в сараи выгоняли. Поросенка увидят – стрельнут. Всех гусей пожрали, которых спрятать не успели.
– А людей? Советских граждан?
– Молодых, человек пятнадцать, в Германию весной угнали. Где они, что с ними – неизвестно.
– Когда пленных перегоняли, отставших человек пять постреляли, мы их хоронили, – рассказывала женщина.
– Полицаи в селе остались? – спросил старший сержант.
– Ушли… давно ушли, – дружно замахали руками женщины. – И староста тоже, хоть и вреда не делал.
В их голосах слышалась напряженность. Они угадывали, выпивший сержант с автоматом, только что вышедший из боя, готов застрелить и полицаев, и старосту. Видимо, не так просто обстоят с ними дела. Все свои, деревенские, чья-то родня. Может, прячутся, боятся, что убьют в горячке.
– Ладно, – прервал разговор ротный Сенченко. – Нам пора. Вы за ранеными присмотрите. Через часок-другой машина за ними приедет.
– А погибшие?
– Ими похоронщики займутся.
На самом деле ни Чистяков, ни Сенченко не были уверены, что в ближайшие часы кто-то здесь появится.
