Машины рассредоточили в наиболее густых лесных участках. Батарея самоходок по-прежнему находилась рядом с батальоном Швыдко. Приказали вырыть капониры два метра глубиной и замаскировать сосновыми ветками.
Лученок вместе с ремонтниками приводили в порядок самоходку. Судя по всему, наступления сегодня не предвиделось. Встретились с Гришей Волыновым, чья батарея располагалась неподалеку. Гриша рассказал, как сгорела самоходка.
– По-дурацки все получилось. Ты хоть вчера не зря рисковал, два дота разбил. А тут поперли на траншею, хлопок звонкий такой, и машина задымила. Двое выскочили, третий по плечи из люка высунулся, и тут как шарахнет! Боекомплект сдетонировал. Крышу, словно жестянку, разорвало и боковую стенку сорвало. А тот парень кусками вверх летел. Верхняя половина, которая высунулась, а ноги и все остальное, отдельно. В полусотне шагов от меня, своими глазами видел.
Сане показалось, что его земляк, Гриша Волынов, нервничает так же, как вчера Павел Рогожкин. Но снаряд в метре от Пашки наводчика насквозь пробил, и машина чудом не сгорела. А Волынов разнервничался зря. Сколько танков вчера и сегодня сгорело и взорвалось! И убитые пехотинцы десятками лежат. Если так реагировать, надолго тебя не хватит.
– Война, куда денешься… – отозвался Саня.
Как-то надо было отреагировать на рассказ. Возможно, успокоить земляка. Но Чистяков столько насмотрелся в бою за Терёшку, что рассказ Гриши его мало тронул. И танкисты в деревне горели вместе со своими машинами. И семнадцатилетний парнишка-десантник с оторванной ступней умер в агонии, плача от жалости к себе. А чего Волынова утешать, он пока живой и даже не ранен.
– Я думал, наши «зверобои» вообще никакой снаряд не берет. А тут хлопнула пушчонка, ее в окопе не видно, и амбец «зверобою». Как же мы тогда ихние «Тигры» и «Пантеры» одолеем?
– Знаешь, Гришка, – разозлился Саня. – Чего ты стонешь? Ну сожгли самоходку – мы все не вечные. Но если так распускаться, хоть живым в гроб ложись.
– Страшно было, – выдавил Волынов.
– Мы сегодня немецкую «штугу» в клочья разнесли. Потом танк Т-3 раздавили. В лепешку, хоть он успел пальнуть, да только опоздал.
– Значит, ты герой, а я трус?
– Какой же трус? – смутился Саня. – Воевал, как все, не убегал. А бояться – я тоже боялся. Выпить хочешь? У меня спирт есть.
Хлебнули по очереди из фляжки, запили водой, свернули цигарки.
– Тебя, Санька, за вчерашние доты к ордену представили, – сообщил Гриша.
– Откуда знаешь?
– Наш командир батареи с вашим разговаривал. Хвалили тебя и механика твоего.
Сане стало приятно, и он предложил выпить еще. В это время прибежал радист Денисов и позвал ужинать.
– Все собрались, тебя ждут.
Батарея собралась в полном составе. Пантелеев, которого приглашали посидеть в компании других комбатов, предпочел остаться с экипажем. Все три машины оставались в строю, но уже понесли первые потери. Погиб наводчик в экипаже Паши Рогожкина, радист был отправлен в госпиталь с тяжелыми ожогами.
Сам Рогожкин был явно подавлен. То начинал улыбаться и шутить, то погружался в молчание, не слыша окружающих. Все его понимали – человек побывал на краю смерти. Пройди траектория снаряда чуть правее, и подкалиберное жало насквозь прожгло бы Пашу.
Настрой в экипаже зависит прежде всего от командира. Остальные ребята поневоле глядели на него и ходили смурные. Новый наводчик, старший сержант Дудник, мужик с характером, смотрел на Рогожкина с плохо скрытой неприязнью.
Роман Дудник, родом из-под Минска, потерял часть родни, ничего не знал о судьбе отца, матери, младших братьев и сестер. Догадываясь, что происходит в Белоруссии, он ненавидел немцев, не принимая никаких фраз об интернационализме и братьях по классу. Его раздражали даже антифашисты, которые иногда выступали по радио на переднем крае.
– Все они одного поля ягоды! Давить без жалости. Целые села в Белоруссии жгут, детей не щадят.
Дудник воевал полтора года, имел медаль «За отвагу». Новым назначением был доволен.
– С такой броней и пушкой можно гадов бить! – восклицал он.
Роман быстро сошелся с экипажем, подружился с Колей Серовым, который тоже имел свой счет к немцам. С младшим лейтенантом Рогожкиным держался подчеркнуто официально. Сильный по характеру, Дудник не терпел людской слабости, особенно от командиров.
Его не смущало, что он занимает продырявленное сиденье, с которого не успели толком смыть кровь погибшего предшественника.
– Злее буду, – скалил он крепкие белые зубы.
Выпили по одной, другой, помянули погибших. Наголодавшись за день, с аппетитом ели пшенку с бараниной, густо пересыпанное красным перцем сало.
– Как тебе машина, Роман? – спросил Пантелеев.
– Во! – показал тот большой палец. – Я таких еще не видел. Сегодня по капониру врезали, где «семидесятипятка» притаилась. Фрицы ее хоть поглубже откатили, а шарахнуло так, что снаряд даже с недолетом землей расчет завалил.
– Там кто-то еще шевелился, – добавил новый радист. – Мы на гусеницах крутнулись, только треск пошел. И пушку, и фрицев в одну кучу закатали.
– В яму провалились, – продолжал Дудник, – а механик, молодец, как даст газу, выскочили в момент. Позже еще одну пушку раздолбали. Стреляли, сволочи, но механик такие виражи закладывал, ушли из-под снарядов. Так, рикошетом по броне прошло. А от пушки одни железяки да куски фрицев остались.
Роман Дудник явно завоевывал лидерство в экипаже, а в сторону Рогожкина даже не смотрел. Обсудили другие детали боя. Отдельно подняли кружки за Саню Чистякова, которого за разбитые доты командир полка представил к ордену «Красной Звезды».
– А остальных? – ревниво поинтересовался Коля Серов.
– Не знаю, – пожал плечами Пантелеев. – Про других разговора не было. Мы же в бой только вчера вступили.
– Не торопись, Колян, – разжевывая сало, сказал Лученок. – Получишь звезду. На грудь или на памятник.
– Бросьте вы, Тимофей Иваныч, – поперхнулся Вася Манихин, доедавший кашу в своем объемистом котелке. – Скажете такое!
Механик в ответ лишь ухмыльнулся. После ужина собирали командиров батарей, а следом должно было состояться комсомольское собрание. Уходя, Пантелеев позвал Рогожкина.
– Проводи немного.
Отойдя шагов двадцать, остановился и в упор оглядел младшего лейтенанта:
– Завтра снова наступление. И послезавтра тоже. Сам видишь, какая каша заварилась. Под Прохоровкой все поле сгоревшими машинами усеяно. Жжеными телами за километр пахнет. Возьми себя в руки, иначе пошел к черту! Спишу сегодня же, иди, лечи нервы… или трусость. Понял? Ты мне экипаж погубишь.
– Товарищ капитан, – вскинулся Паша. – Я не трус, честное слово! И сегодня нормально воевал.
– Кой черт нормально? Ты себя живого хоронишь, и все это видят. Закончен разговор, некогда воспитанием заниматься.
