И Тох`ым, в состоянии, близком к лихорадке, начал жадно ласкать сам себя, шаря свободной рукой по груди, прищипывая соски, так, что желание его возросло, и мужское естество наполнилось семенем, яички подобрались и стали твёрдыми, как два орешка.
Тох`ым бросился бежать прочь, в лес, разбросав собранный хворост, и бежал он долго, пока дыхание молодого тела, разгорячённого желанием и воображением, которое у Тох`ыма было чрезвычайно развито, в отличие от, да от того же Х`аррэ, не говоря уже об остальных рабах - тупых, примитивных людях, мало, чем отличающихся от животных, не сбилось, и Тох`ым начал задыхаться.
Тох`ым уже полез грязными от хвороста руками в набедренную повязку, желая освободить ноющий член от переполнявшего его семени, уподобясь грязному Рангы, сделать такие простые, но необходимые сейчас движения, как… в нём вновь проснулась гордость свободного человека.
- Если не дозволено мне иметь ни женщину, ни мужчину только потому, что я - жалкий раб, то помучаюсь, и всё само пройдёт. Не хочу дрочить, как Рангы или остальные рабы, да, все они делают это, но не так часто, как это… гнусное, похотливое животное, положившее глаз на Х`аррэ.
Сейчас забыть, забыть о тех трясущихся кустах, о счастливой паре в них. Их любовь подобна случке животных, сейчас они ещё не привыкли друг к другу, и всё им в новинку, но вот забрюхатеет она, и он потеряет к ней всякий интерес, а будет искать себе забаву на стороне, так всегда у этих Истинных Людей.
Не умеют они хранить верность в любви, всё тем же своим овцам и баранам уподобясь.
Хотел бы я «овечьей» любви? Нет!
А какой любви я бы хотел?
Прежде всего, это должен быть он, к женщинам подхода я не знаю вовсе. И не он обладал бы мной, но я им потому, что я так хочу.
Всё равно ведь это всё безобидные мечты, которым никогда не стать реальностью.
Только Х`аррэ мне нравится из всех рабов - он красивый, умный для его возраста, баловной, одним словом - «Котёнок»…
Но иметь Х`аррэ в качестве любимого - это не для меня. Х`аррэ - друг мне, не больше, в его присутствии не охватывает меня любовная лихорадка, и не восстаёт плоть. Значит, это не не любовь, а мужская дружба, ведь по меркам х`васынскх` он уже мужчина, хоть и маленький, и щуплый. Но если бы он был свободным Истинным Человеком и питался как они все, не казался бы таким птенцом.
Он был бы уже женат и, может, имел бы крепкого наследника или, хотя бы, дочь, которая выросла бы в красавицу, в него, с такими же зелёными глазищами в пол-лица, только она не щурилась бы. Стала бы женой нового вождя.
Х`ынгу-то ещё от сил лет пять - семь всего осталось по земле ходить, да на колеснице разломанной, брошенной кем-то посильнее него, разъезжать, только-то и делов останется, как схоронить его попышнее.
Брр… меня ж сегодня позорить будут на всё племя.
Мерлин и Моргана, только б Истинные Люди не снимали одежду мою, а в ней я уж всё вытерплю.
… Тох`ым, всё-таки унявший тогда, в лесу, любовное желание за размышлениями о настоящей, подходившей бы ему, любви, сейчас страдал от жажды, смертельно, невыносимо, даже неприятная, с привкусом крови, тягучая слюна уже перестала скапливаться под языком. Всё поглотила сушь.
Его лихорадило, горела и исполосованная спина, и рассчённая грудь, и лицо пылало всё сильнее.
