Теперь пространство наполняли лишь голоса людей:
— …что это такое — я не знаю…
— …неизвестная форма жизни…
— …все в корабль, оттуда вступим в контакт…
Эти голоса открыли дверь в пространство памяти, которое уже давно было заперто для Мишеля, памяти о доэлектронной поре, когда он еще не знал Ланселота…
Еще один голос, женский, быстро затихающий:
— …Боже, помогите, они схватили меня… помогите…
Огневые когти Мишеля разжались, отбросив металлические останки врагов. Осколки полетели сразу во всех направлениях. Голос его матери… Он молниеносно развернулся и огненным метеором бросился в погоню…
Впереди мчались уцелевшие машины берсеркеров, унося свою пленницу. Мишель не ощущал наружного предела Таджа, но у структуры должен был быть какой-то центр. И машины неслись в его направлении. Мишель постепенно нагонял их. Полдесятка машин бросилось на перехват, чтобы задержать преследование, но он промчался сквозь их четко рассчитанный строй, оставляя за спиной медленно крутящиеся расплавленные обломки, не задерживаясь ни на секунду.
Он чувствовал, что центр Таджа где-то неподалеку, и то же самое говорила ему информация из недавно проглоченных берсеркеров. На пересечении трех больших серых лент его поджидала самая быстрая машина из всех, с какими ему приходилось сражаться до сих пор. И она была самых больших размеров. Она напоминала что-то среднее между звездолетом и роботом, и как раз закрывала металлический люк, запечатывая некий объект в своих металлических недрах. Люк закрылся, отрезав зовущий на помощь радиокрик женщины и эту тишину не мог пробить даже чуткий радиослух Ланселота. Вокруг металлического гиганта собирались в боевые порядки вспомогательные машины. Но эти порядки оставляли свободную мирную тропу для Мишеля — его словно приглашали приблизиться.
— Ты Мишель Геулинкс, — сказала машина.
— А ты — один из Директоров.
Он теперь видел, что подобно Координатору, эта машина была не единственной по своим возможностям и функциям. Другие Директоры должны были находиться где-то за пределами Таджа, но, очевидно, поддерживали хотя бы периодическую связь со своим собратом. Существование и деятельность берсеркеров не зависели от какой-то определенной главной машины, так же, как существование человечества не зависело от гибели отдельной протоплазменной жизнеединицы.
Машина молчала. Она ждала — нападения или новых вопросов. Она была заключена в грандиозный бронированный мозговой футляр, чьим единственным назначением были защита и поддержание работы самого сложного вида компьютеров берсеркеров. Еще секунда — и Директор бросит на Мишеля легионы своих роботов-слуг. Он чувствовал, как новые и новые полчища спешат к Директору из дальних районов Таджа.
Что ж, он начнет атаку, когда будет готов к ней. Но ему нужно было выяснить еще один вопрос.
— Отец, — обратился он к машине, и засмеялся. Если бы он услышал этот смех со стороны, то назвал бы его безумным.
— Кто вычислил тебе, что я твой отец?
— Этот секрет я выпил вместе с электронной кровью твоих машин.
Мишель широко развел руками, и в одной из вспомогательных машин сработала триггерная цепочка, выстрелил излучатель. Мишель небрежно отбил в сторону язык пламени и продолжил:
— Два человеческих тела соединились. Две клетки из этих тел слились в новую клетку, и новый человек должен был получиться из этого слияния. Но то, что получилось, было не совсем человеком, потому что внутри Таджа был ты, ты наблюдал и воздействовал.
Директор молчал, поглощенный анализом поступавшей от Мишеля информации.
— Вместо того, чтобы уничтожить этих людей, ты воспользовался случаем внести изменения в новую жизнь, возникшую внутри одного из них. Чтобы она перестала быть, эта жизнь, в полном смысле слова человеческой. Возможно, это была уже не совсем жизнь — где-то в глубинах ее структуры было заложено тобою нечто от вашей любви к смерти. В самых управляющих атомах первых клеток этого нового существа… Я не знаю слов в языке людей, чтобы назвать те виды энергии, которые делают вещь тем, что она есть. Ты приложил руку к началу новой жизни, и потом ты…
Директор перебил его:
— Ты превосходишь все остальные формы жизни, Мишель.
— Для тебя любая жизнь — зло. Ты хочешь сказать, что я — еще большее зло? Нет, я знаю, что ты имеешь в виду — я высшая форма любых видов добро-жизни. Я родился из искусственного чрева, и здесь ты тоже приложил руку, контролируя, внося нужные изменения. Ты лепил меня таким, каким хотел видеть, с самого начала.
— Ты — уникален.
— Добро-жизнь на Алпайне, должно быть, старалась изо всех сил помочь тебе. Ты спас кого-нибудь из них в последний момент?
— Нет. Все они были избавлены от бремени жизни!
— Включая Сикстуса Геулинкса? — Вопрос вырвался криком, вызвав громкое эхо.
— Нужда в его услугах отпала. Он получил покой, которого хотел.
Мишель вдруг задушено всхлипнул. И звук этот показался еще менее человеческим, чем его безумный смех перед этим. Содрогание заставило отражение его огненного тела весело заплясать в зеркальном корпусе Директора. Это была истерика бога, гиганта, до предела измученного щекоткой.
