— Жизнеединица Мишель. Что это? Это ли бог людей? То, что лежит перед нами? Мне никогда еще не удавалось пройти так далеко.
Впереди что-то было не так. Что-то… и теперь он понял природу этой неправильности. Центр Таджа… был ущербен. Неполон. Не-заполнен до конца. Чего-то не хватало.
— Бог, если он есть, должен быть чем-то большим, чем это… — сказал Мишель.
— Я считаю, — сказал Директор, — что впереди имеется некое несовершенство. Этот объект не окончен в своем создании. Или ты, или я должен… — Тут он вновь замолчал. Но физическое его продвижение вперед продолжилось.
— Или ты, или я, — сказал Мишель. Он рванулся вперед, и теперь мог бы при желании коснуться Директора.
Он мог продвигаться дальше, но это продвижение неузнаваемо трансформировало его. Все становилось другим. И он стал уже совсем другим.
— Я перестал считать правильно, — сказал вдруг Директор. — Я больше не в состоянии. — И он снова замолчал. Насовсем.
Теперь Мишель мог проникнуть в его недра. Одной рукой он извлек оттуда плененную жизнь. Он полностью экранировал мать в закрытом кулаке. Она была испугана, и сохраняла рассудок только потому, что не видела того, что творилось за пределами охранявшей ее руки. Центр Таджа был так мал, что Мишель мог бы держать его в руках. Но там было достаточно места, чтобы в обширной комнате собралась многочисленная компания. И по сравнению с комнатой вся остальная Галактика за пределами Таджа казалась карликовой. Центр Таджа слепил и оглушал, и даже Ланселот не мог выдержать прямого его взгляда. И когда Мишель-Ланселот получше всмотрелся в его внутреннее спокойствие, он увидел, что у каждой галактики есть свой собственный Тадж, похожий на этот, и в то же время каждый Тадж Вселенной был уникален, источая из себя свои собственные законы. Галактики были неживыми, но в сердце своем несли семена и секреты всей существующей жизни. И каждая галактика имела свою конечную цель, и каждая форма жизни должна была исполнить свое назначение.
Дверь стояла открытой, она вела прямо в самый центр Таджа. Мишель видел теперь, что каждый Тадж избирал из существ своей галактики компанию созданий, и каждый вид посылал сюда не более одного представителя. И этих представителей Тадж впускал в себя, одного за другим, строя звено за звеном огромную цепь, чтобы помочь вселенной подняться на ступень к конечной цели.
И в комнате центра Таджа собрались разные живые существа, и компания их была еще не полна.
Мишель в последний раз повернулся назад и не сходя с места, где находился, приблизился к «Джоханну Калсену». Открыв особым, понятным ему теперь способом, ход в металлическую скорлупу, и не повредив при этом ее целости, он поместил в корабль свою мать и убрал руку. Корабль был теперь готов. Петли, сковывавшие его, упали, словно сухие листья, словно сброшенная старая кожа змеи.
Освобожденный, Мишель повернулся лицом к центру. Голоса звали его, голоса существ, абсолютно свободных, чьи связи с бытием невозможно было порвать никогда. Радом с кармианцем, чей силуэт Мишель узнал по описаниям в приключенческих книгах, стояло свободное кресло.
Мишель сделал еще один шаг, миновав мертвый корпус Директора, и вместе с ним в Тадж вошла жизнь, порожденная Землей. Сам, по собственной воле, Мишель Геулинкс шагнул к столу, за которым собралась компания, чтобы занять свое место в блистающем сообществе живых.
Голос мертвого человека, совершенно живой и ясный, вливался через динамики приемника в кают-компанию «Ориона». Шесть человек, собравшиеся там, — единственные живые люди в радиусе нескольких сотен световых лет, — внимательно слушали. Хотя кое-кто проявлял внимание только потому, что Оскар Шенберг, владелец «Ориона», лично управлявший кораблем в этом перелете, дал понять, что он желает слушать. Карлос Суоми, человек, готовый поспорить даже с Шенбергом и в скором времени так и собиравшийся поступить, в данный момент был в полнейшем согласии с Шенбергом. Атена Пулсон, самая независимая персона из трех женщин на корабле, не возразила. Селеста Серветус выдвинула несколько возражений — но это не имело значения. Густавус де ла Торре и Барбара Хуртадо еще никогда — на памяти Суоми — не возражали в чем-либо Шенбергу.
Голос мертвого человека, который они слушали, не был записан, а просто как бы мумифицирован примерно пятистами годами пространства-времени, которые пролегли между системой Хантера, откуда проходили радиосигналы, и нынешней позицией «Ориона» в межгалактическом пространстве, примерно в одиннадцати сотнях световых лет (или пяти с половиной неделях бортового полетного времени) от Земли. Это был голос Йоханна Карлсена, пять столетий назад возглавившего ушедший в систему Хантера боевой флот, чтобы схлестнуться с разведсилами металлических убийц, берсеркеров, и изгнать их из системы. Это произошло вскоре после того, как он же разгромил основные силы берсеркеров, навсегда подорвав их враждебный потенциал в сражении у темной туманности, называемой Стоунплейс — Каменистое место.
