— Плохо, очень плохо! Мне тут все пытаются объяснить, почему плохо. Мало работаете, вот и плохо. Хорошо устроились! За такую стрельбу мало наказывать. Гнать из армии надо. Киселев, артиллеристов оставить на полигоне. Пусть отрабатывают нормативы и творчески подходят к стрельбе. Через две недели приеду и проверю лично. Если показатели не изменятся, начальник артиллерии корпуса может считать себя уволенным.
Вечером после отбоя по тревоге он распорядился поднять танковый батальон. Офицеры, поднимая солдат, стали поминать генерала недобрым словом.
— Вторая тревога за три дня. Самодурство какое-то. Сам не спит и другим не дает.
Но уже через полчаса танки начали выдвижение в сторону Прудбоя. С зажженными фарами они пришли на полигон. Там их уже ждали Рохлин с Киселевым. Из головного танка выпрыгнул капитан Рафиков.
— Товарищ генерал, танковый батальон прибыл на место назначения. Капитан Рафиков.
Был он невысокого роста, черноволосый с живыми глазами. На лице у него постоянно блуждала добрая, виноватая улыбка. Стоящий рядом с генералом Киселев, глянув на секундомер, сказал:
— Уточняю задачу. Сегодня, капитан, как и в прошлый раз, зачетная стрельба по отдельным обозначенным целям. Действуй. Время пошло.
Рафиков бросился к головному танку. Через несколько секунд, танки один за другим выдвинулись к целям и без паузы открыли огонь. Киселев делал пометки в своем блокноте. Первая цель — одиночный пулеметный расчет. Выстрел, цель — поражена. Вторая цель — групповая, которую танкисты меж собой называли «коровой». Выстрел, цель — поражена. Третья — одиночный танк. Выстрел. Цель поражена.
— Как на соревнованиях по биатлону, — довольным голосом сказал Киселев.
Наблюдая за стрельбой через стереотрубу, Рохлин ничего не ответил. Что и говорить, после стрельбы артиллеристов, танкисты порадовали его. Он хорошо знал, что в любом деле могут быть случайности. Могли они быть и при этой стрельбе. Но на «отлично» отстрелял весь батальон. И в этом уже была закономерность. Значит, капитан сумел поставить дело в батальоне так, что его танкисты с первого выстрела научились поражать мишени. Но и хвалить Рафикова он не торопился. «Всему свой черед», — подумал Рохлин, вспомнив, как преждевременная похвала нередко дает не тот результат, на который рассчитываешь.
На другой день, утром, после того, как танкисты с блеском показали себя на стрельбище, солдат-«дед» на КПП остановил «газик» комбата Рафикова.
— Соколкин, ты куда собрался?
— Комбат в город приказал съездить. Кое-что по хозяйству купить.
— Слушай, салабон, ты знаешь какой сегодня день?
— Первое июня, начало лета.
— Ничего ты не знаешь: Сегодня всемирный день защиты детей, одетых в военную форму. Наш праздник получается.
— Ну и чё из того?
— А вот что, — «дед» сунул водителю деньги. — Ребята говорят, отметить надо. Кроме того, отстрелялись хорошо, начальство довольно. Они очень надеются на тебя, — «дед» почесал затылок, пошевелил губами. — Две мало, три много. Вот что, возьми пять, не хватит, так останется.
— А если засекут?
— Ты что, первый раз замужем? Придумай что-нибудь.
Вернувшись из города в часть, Соколкин подъехал к казарме и, убедившись, что поблизости нет посторонних людей, достал трехлитровую банку, вылил в нее из бутылок водку. Взяв банку, он, насвистывая, двинулся к казарме. Соколкин и не предполагал, что в это время Рохлин проверял казарму танкового батальона. Поднятые по команде солдаты стояли навытяжку перед офицерами. Рохлин прошелся по казарме, открыл кран бачка, оттуда потекла струйка ржавой воды.
— Так, так, — хмуро сказал генерал. — А я хотел у вас водички попить.
В это время открылась дверь, и в казарму с трехлитровой банкой вошел водитель. Все повернулись в сторону вошедшего солдата. Тот оторопело посмотрел на Рохлина, глаза у него медленно расширились.
— Соколкин! Кто тебя научил в казармы воду в баллонах носить? Что, ведра нет? — спросил командир батальона Рафиков.
— Товарищ комбат, вот дистиллированной водичкой разжился, — виляя глазами, торопливо сказал Соколкин. — Сами знаете, жара, вода в аккумуляторе высыхает. Для питья она непригодна.
— А ну, плесни чуток, — Рохлин протянул водителю кружку.
Тот трясущимися руками налил в кружку. Рохлин понюхал, пригубил.
— Да здесь чистый электролит! — удивленно сказал он. — Капитан, не желаете?
Рохлин подал капитану кружку.
Тот взял, понюхал и зверским взглядом резанул своего водителя.
— Вот что, разберитесь со всем этим и доложите командиру полка, — сказал Рохлин и вышел из казармы.
Выждав, когда за генералом закроется дверь Рафиков пружинистыми шагами, как кот перед прыжком, пошел вдоль строя. Затем круто развернулся.
— Чья водка? — спросил он у Соколкина.
— Моя, — обреченным голосом сказал водитель.
— Кому нес?
— Товарищ командир, я же говорю — это моя. Себе нес.
— Говоришь, себе? — Комбат протянул кружку солдату. — Тогда пей!
Солдат, вздохнув, взял кружку, обреченным взглядом обвел казарму и, медленно выпил. Кто-то из солдат бросил ему закусить яблоко. Водитель поймал его и медленно положил на стол.
— После первой не закусываю, — ответил он.
